Об утраченном времени

Профессорские дома

За дубовой рощицей (по-местному — птичником) стояли в ряд несколько четырехэтажных строений из красного кирпича, а за ними еще два больших шестиэтажных дома. Их называли профессорскими домами. Здесь жили сотрудники Тимирязевской академии. От птичника дома были отделены Дачным проездом, который получил свое название, по-видимому, еще до революции, когда здесь было дачное место. Мама рассказывала, что в те годы бывала в этих местах на даче у знакомых — сюда от Савеловского вокзала ходила конка, предшественница трамвая.

В профессорских домах жил Мишка Гоголь. Фамилия классика русской литературы обеспечивала ему какое-то особое положение среди окрестной шпаны, хотя сам он ничем вроде бы не выделялся, разве что неплохо играл в футбол.

Играли на птичнике, среди деревьев. Одни ворота — на краю рощицы — образовывали два мощных отдельно стоящих дуба. Мимо них, чуть наискосок, шла дорожка к трамвайной остановке. Так что ход матча прерывался иногда неожиданно появившимися пешеходами. Игра останавливалась, и все игроки замирали на месте, словно актеры в немой сцене финала «Ревизора».

С другими воротами тоже было непросто. Там стояли в ряд четыре почти одинаковых дуба, два крайние справа и образовывали вторые ворота. Да еще три могучих дерева в ряд, одно за другим, росли прямо перед ними. Поэтому пенальти в эти ворота приходилось бить, установив мяч метра на полтора в сторону от их середины. Ну и, конечно, нападающему, прорывающемуся к ним, приходилось иногда обводить не только игроков противной команды, но и стоящие перед воротами дубы. Мишка Гоголь хорошо владел обводкой. Порой, войдя в раж, он делал это, скандируя слова популярной песенки:

Пройдя таким образом всю защиту противника, он влеплял мяч мимо растерявшегося вратаря куда-нибудь в нижний угол или попадал в один из дубов, имитировавших стойку ворот, и мяч влетал в заповедное пространство рикошетом.

Я тоже играл неплохо, но не обладал такими способностями, как Мишка. Играя в нападении, я проходил защитника благодаря скорости бега. Толкнув мяч вперед и чуть в сторону, успевал к нему быстрее, чем противник. Но так получалось далеко не всегда. Любил я также, несмотря на маленький рост, стоять в воротах, и иногда в самоотверженном броске, подражая легендарному Хомичу, забирал мяч, пущенный низом.

Но когда приходили играть старшие по возрасту — из профессорских домов или ивановские, — приходилось уступать им площадку и наблюдать за игрой в качестве зрителей. Здесь порой производились такой силы удары, что мяч, ударившись о ствол прервавшего его полет дуба, звенел, и зрители инстинктивно пригибали головы.

Здесь же, в профессорских домах, жил мой одноклассник Витька Богданов. С ним у меня произошла смешная потасовка на сцене школьного актового зала. Разыгрывалась пьеска из пионерской жизни, постановщиком была старшая пионервожатая Аэлита. По тексту пьесы один из пионеров, роль которого была поручена мне, подворачивает ногу во время перехода по лесу. Но товарищи, конечно, не бросают его в беде. Из подручных средств, то есть из палок, елового лапника и плащ-палатки, они сооружают носилки и выносят на них пострадавшего товарища из леса.

При этом пострадавший, превозмогая боль, должен обозревать окрестность в настоящий бинокль с 12-кратным увеличением и указывать верное направление. А бинокль ему должен передать звеньевой, роль которого исполнял Богданов. Вот из-за этого-то бинокля между Витькой и мной завязалась борьба. Богданов достал бинокль из футляра, висевшего у него на груди, но вместо того, чтобы передать его мне, сам стал, не отрываясь, смотреть через него в зрительный зал. А я, как дурак, продолжал сидеть на носилках с протянутой в его сторону рукой. Я начал вслух возмущаться поведением сценического напарника, чем вызвал беспокойство Аэлиты, наблюдавшей за действием из-за занавеса.

— Отдай бинокль! — все громче требовал я.

— Подожди! — отвечал Витька, продолжая сосредоточенно созерцать зрительный зал.

А действие неумолимо приближалось к финалу. Оставалась заключительная сценка, когда пионеры выходят из леса и бинокль им вроде бы уже ни к чему.

Понимая, что бинокль может уже не попасть ко мне в руки, я попытался выхватить его правой рукой из рук Богданова, но тот держал крепко. Тогда я ухватился за бинокль второй рукой и потянул на себя. Тут Аэлита, видя, что дело принимает нешуточный оборот, быстро задернула занавес…

А еще именно над Богдановым одержал я свою первую шахматную победу. Играли на скамеечке перед подъездом профессорского дома, в котором Богданов жил. Витькин ферзь застрял среди неприятельских фигур и пешек, — я вовремя заметил это и выиграл ферзя. Дальше долго шло мучительное для меня окончание партии, потому что я боялся, что зевну своего ферзя и шансы снова уравняются. Я сосредоточенно проверял себя, прежде чем сделать ход, и в конце концов выиграл. С той памятной партии я стал побеждать сверстников все чаще и чаще, но об этом расскажу чуть попозже.

Что же касается профессорских домов, то порой со щемящей грустью вспоминается, как по вечерам, особенно весной, здесь собиралась вся округа (имеется в виду младшее поколение). Кто-нибудь из местных выносил во двор патефон, и начинались танцы. Я оставался не у дел: во-первых, не умел танцевать, а во-вторых, стеснялся приглашать незнакомых девочек — знакомых же у меня здесь не было. А вот Мишка Гоголь снова оказывался на высоте: обхватив левой рукой талию какой-нибудь соседки с нацеленными в разные стороны короткими косичками, он плавно двигался с нею в ритме танго по двору, тускло освещаемому косыми лучами уличных фонарей. «Утомленное солнце грустно с морем прощалось», — меланхолично пел женский голос контральто, гулко разносясь по ушедшей во тьму округе.