Страница 69 из 75
— Ну-с, сударь? — Он подошёл, заложив руки за спину, и вид имел скорбно-торжественный. — Неделя вышла. Я вам что говорил? Кровь пустить. Я против вас не спорю, я старик, но при таком жаре кровь пускают все и всегда, и не мы с вами это придумали.
— Ефрем Данилыч, погодите с ланцетом. Дайте я погляжу.
Фёдор лежал на боку, как лежал неделю назад, и лицо у него мне не понравилось. Осунулся, глаза ввалились, губы сухие.
— Здравствуй, братец.
— Здравствуйте, барин… — Он говорил тише прежнего. — Вы уж простите. Пью, как велено. Не помогает.
— Ничего. Будем разбираться дальше. Повернись на левый бок и потерпи.
Я откинул одеяло и стал смотреть спину.
И вот тут я увидел то, чего неделю назад не было.
Справа, выше поясницы, кожа была не такая, как слева. Она была натянутая и чуть отёкшая, и когда я положил ладонь, я почувствовал под ней жар, которого с левой стороны не было и близко.
Я надавил пальцами. Фёдор охнул и вцепился в простыню.
Тогда я прошёлся пальцами по всей области, сравнивая справа и слева, и нашёл то место, где под пальцами уходило вглубь мягкое и болезненное, а вокруг стояла плотность.
Всё стало понятно.
Я отошёл к окну и с минуту стоял молча, складывая это в уме на языке своего века, потому что здешними словами тут не скажешь.
Воспаление в почке не разошлось. Оно собралось.
Гной, который неделю выходил с мочой, нашёл себе дорогу короче и прорвался в жировую клетчатку вокруг почки. Там он и стоит, и там ему просторно, и оттуда его не выгонит ни питьё, ни тепло, ни все молитвы Кологривова. Такой гнойник сам не рассосётся никогда. Он либо прорвётся внутрь, и тогда человека не станет за сутки, либо будет тлеть, пока Фёдор не сгорит.
Лечение тут одно, и оно старо, как сама хирургия. Где гной, там нож.
Разрез сбоку, под рёбрами, сзади, где гнойник ближе всего подошёл к поверхности. Пройти тупо, пальцем, раздвигая, а не режа. Выпустить. Промыть. Оставить фитиль, чтобы оттекало, и менять его всякий день.
И вот тут я поймал себя на неприятном.
В моём веке это делают по книгам, по атласам и после снимков, на которых видно, где именно сидит гнойник и как далеко до него. У меня нет ни снимков, ни атласов. У меня есть моя память, мои пальцы и то, что я видел на своём веку.
Я стоял у окна и вспоминал анатомию поясничной области так, как её не вспоминал, кажется, со студенческих лет. Где лежит почка. Где идут крупные сосуды. Где кончается плевра, потому что если я войду выше, чем надо, то выпущу человеку воздух в грудь и убью его вернее любого гноя.
— Ефрем Данилыч, Карл Фёдорович. Подите сюда оба.
Они подошли.
— Кровь пускать не станем, — сказал я. — Станем резать.
Кологривов моргнул.
— Как резать? Где резать? У него спина болит!
— У него не спина болит. У него под спиной, вокруг почки, скопился гной, и я его нащупал. Дайте руку.
Я взял руку старика и положил её сперва слева, потом справа, и подержал, и сам надавил его пальцами.
— Чувствуете разницу?
Кологривов молчал секунд десять.
— Тесто, — сказал он наконец другим голосом. — Справа как тесто, а слева доска. Господи. И правда.
Оперировали мы после полудня.
Готовились по всем моим правилам, которые уже никто не оспаривал, потому что за полтора года они тут стали обычаем. Кипяток, известковая вода в двух тазах, руки по локоть с щёткой, чистое полотно, выглаженное горячим утюгом.
Эфир я отмерил сам. Никитина рядом не было, и счёт дыхания вёл Плетнёв, которого я учил этому всю осень по письмам и три дня по приезде. Он держал часы и считал вслух, и голос у него дрожал первые две минуты, а потом выровнялся.
Мейер стоял слева и подавал.
Разрез я сделал короткий, сбоку, ниже двенадцатого ребра. Прошёл кожу, мышцы, дальше пошёл пальцем, раздвигая, и это заняло у меня куда больше времени, чем сам разрез, потому что спешить тут — значит вылезти не туда.
А потом палец провалился в полость, и следом хлынуло.
Вышло гноя стакана два, с запахом, от которого сиделка у дверей отвернулась, а Кологривов, напротив, подался вперёд.
— Да батюшки мои, — сказал он с неподдельным восторгом. — Да откуда ж его столько?
— Оттуда, Ефрем Данилыч, что он неделю копился, пока мы с вами спорили.
Я промыл полость тёплой известковой водой, слабой, из второго таза. Вложил фитиль из проваренного холста, вывел его наружу, наложил повязку так, чтобы её можно было менять, не трогая самого хода.
Вся работа заняла двадцать минут.
Фёдор задышал сам через четверть часа, и первое, что он мне сказал, когда его перевернули, было про спину. Отпустило.
— Отпустило, — подтвердил я. — И к вечеру жар пойдёт вниз. А ты мне теперь пей, братец, ещё пуще прежнего.
К ночи жар упал на полтора градуса.
Кологривов, приехавший проведать своего больного уже в темноте, поглядел на мой градусник, пошевелил губами и наконец высказался.
— Стало быть, я был неправ.
— Были.
— Дважды, — честно уточнил старик. — И насчёт простуды, и насчёт крови. — Он помолчал. — Сударь, а научите меня этому щупанью. Ну, чтобы тесто от доски отличать. Мне ведь семьдесят второй год, а я его сроду не щупал.
Со школой вышло куда тяжелее, чем с гнойником.
Проект я писал неделю и принёс его Робеку на восьми листах, и Михаил Михайлович читал его сорок минут, а потом отложил и задал первый вопрос.
— Кого учить?
— Мужиков.
— Извольте подробнее.
— Подробнее так. — Я загнул палец. — Выздоравливающих солдат, которых после ран в строй не вернут, а в деревню отпускать жалко. Госпитальных служителей, которые и так при больных. Рекрутов, негодных к строю по малому росту или по хромоте. Их набирают, а после не знают, куда девать.
— И чему учить?
— Не лекарству. — Я поднял ладонь, потому что этот вопрос был главным. — Лекарей учит академия, и пусть учит. Я стану делать другое. Я стану делать руки.
И разложил ему, как разложил бы себе.
Полгода. Три вещи, и всё.
Первое, чистота. Мыть руки известковой водой, вываривать бельё, кипятить воду, отделять горячечных. И делать это понимая, отчего так надо, а вовсе не по барскому окрику. Этому я их выучу.
Второе, остановить кровь и не дать человеку умереть по дороге. Закрутка, повязка, положение, перенос на носилках вдвоём, чтобы не калечить. Тут у меня всё выучено на живых.
Третье, разбор. Три вопроса и три взгляда у ворот, которым я сам выучился за эту зиму. Кому помогать нынче, кому завтра, а кому покой и питьё.
— И всё?