Страница 44 из 75
Глава 12
— Вышеславцев, — выдавил из себя Красовский. — Лев Никанорович.
Я наклонился ближе, потому что голоса у него почти не осталось.
— Кто он? — спросил я.
— Тайный советник. — Губы у Красовского шевелились, и слова приходилось собирать по одному. — По комиссариатской части… Не служит. Состоит. Это разные вещи, Салтыков, вы после поймёте.
— Он и есть тот, кто в павильоне?
Красовский чуть двинул головой мне навстречу. Кивнуть он уже не мог.
— Вы ему не соперник, — прошептал он. — Вы ему… неудобство. Как гвоздь в сапоге. Гвоздь вынимают.
— Аристарх Модестович. Что у него на меня?
— Терпение, — сказал Красовский.
И больше он ничего не сказал.
Я держал его запястье до конца. Потом ещё минуту сидел рядом, а когда поднялся, в риге было так же шумно, как за минуту до того. Никто ничего не заметил. Смерть в эту ночь никого не удивляла.
И только тогда до меня дошло второе.
Я огляделся.
Рябой фельдшер стоял у меня в дверях и разбирал новую подводу. Никитин работал в третьей, спиной ко мне. Юлиус поил кого-то из кружки. Ближайший ко мне человек лежал в двух саженях, и это был раненный в голову, который третий час не приходил в себя.
Никто не слышал, никто не стоял рядом. Ни один человек в этой риге не подтвердит, что лекарь Красовский при мне и перед смертью назвал имя тайного советника.
Слово умирающего, сказанное с глазу на глаз, есть ничто.
Хуже того. Ежели я завтра произнесу это имя вслух, меня спросят первым делом, где свидетели. А вторым спросят, отчего лекарь Салтыков, поссорившийся с покойным при всём Петербурге, возводит на почтенного человека такую напраслину. И будут в своём праве спрашивать.
Никитин подошёл, оглядел лежащего и перекрестился.
— Отошёл?
— Отошёл.
— Сказал чего-нибудь напоследок?
Я взглянул на своего лекаря и понял, что вот сейчас решается, буду я держать это в себе или нет. Никитину я верил, как себе. А слово, сказанное вслух, перестаёт быть твоим, и в армии это правило действует вдвое.
— Сказал, — ответил я. — После расскажу, Алексей. Не нынче.
Никитин кивнул и больше не спрашивал, и за это я был ему благодарен отдельно.
Я накрыл Красовскому лицо и пошёл работать, потому что работы оставалось на полночи.
А голова тем временем разбирала имя.
Тайный советник. Третий класс. Почти генерал, только по гражданской линии. Человек с таким чином в этой империи не ходит пешком и ни о чём не просит.
По комиссариатской части. Вот это было главным.
Комиссариатский департамент ведает не пушками и не хлебом. Он ведает всем прочим, чем живёт армия. Деньгами, жалованьем, мундиром, амуницией, сапогами, холстом, бельём и госпитальным припасом. Корпия, полотно на бинты, халаты, койки, котлы, всё то, что у меня в риге кончается к утру, приходит по его ведомству.
Не служит. Состоит.
Я прокрутил это слово и понял, в чём разница. Служащий сидит в должности, у него стол, оклад и ответственность. Состоящий сидит около. Он ничего не подписывает, ни за что не отвечает и нигде не значится. И при всём том всякий, кто подписывает, знает, чего он хочет.
И тут же встало на место то, чего я не понимал в павильоне. На балу в Павловске. Я ведь уже говорил с ним, но тогда ещё не знал его имени.
Человек за колоннами говорил со мной о войне как о подрядах, о сукне, коже, коре и корпии. Он сказал, что компания складывалась годами. И сказал «до осени». Я тогда подумал, что он купец с деньгами, и сам себя обманул.
Он не купец. Купцы у него в найме. Он тот, кто решает, кому казна заплатит.
Он получает доход и от войны, и от медицины разом.
— Михайло Алексеевич! — окликнул меня рябой от дверей. — Ещё двое, и один совсем худой!
— Иду.
Уже на ходу я велел ему положить Красовского отдельно и прибрать по-человечески.
Рябой уставился на меня с недоумением.
— Так ведь он… — Фельдшер замялся. — Нам сказывали, ваше благородие, что он вас погубить приезжал.
— Приезжал.
— И что же?
— А то, братец, что он помер, — сказал я. — Помыть, прибрать, сложить руки. Хоронить станем со всеми и по-людски.
Возок Красовского я вскрывал наутро, и вскрывал нарочно при людях.
Позвал я двоих офицеров из роты Павла, поручика и прапорщика, и рябого фельдшера четвёртым, и объявил во всеуслышание, зачем зову.
— Господа, при покойном остались бумаги и имущество. Мне они надобны по службе. Я прошу вас стоять и смотреть, а после подписать опись. Ежели после кто скажет, что лекарь Салтыков рылся в чужом возке один, вы этого человека поправите.
Поручик, малый лет двадцати трёх, пожал плечами.
— Да кто ж скажет-то?
— Найдутся, — ответил я. — Всегда находятся.
Разбирали час.
Сперва пошло обыкновенное. Шуба на лисьем меху, дорожный погребец, чайник, две рубахи, бритвенный прибор в футляре. Потом шкатулка, а в шкатулке деньги, и денег было довольно, чтобы прапорщик присвистнул. Я велел пересчитать при всех, записать и запечатать отдельно для отсылки родне, если она сыщется.
Потом пошло моё.
Донос лежал у меня сверху и был написан набело, красивым почерком, с оставленным местом под дату.
Читал я его вслух, потому что и это касалось свидетелей.
«Лекарь Салтыков, состоящий при главном инспекторе, самовольно, вопреки положению, развернул подвижной лазарет в трёх верстах от боевой линии, чем подверг казённое имущество и людей опасности. Он же вводит в госпиталях неведомые правила, требуя омовения рук едкою известью, отчего у служителей портятся руки. Он же применяет к раненым некий состав, погружающий человека в мёртвый сон, на что дозволения Медицинской экспедиции не имеет и оснований не представил, и состав сей…»
— Ишь ты, — сказал поручик. — А мы вчера при вас двести человек вывезли.
— Восемьдесят шесть, — поправил я. — Двести — это вам к вечеру показалось.
— Всё равно, — упрямо сказал поручик. — Я подпишу, что это враньё, вот хоть сейчас.
— Не надо, — сказал я. — Тут всё правда, почти до последнего слова. Я и стал самовольно, и известью мыть велю, и сон применяю. Тут другое важно, господа. Донос он готовил три дня. Видите место под дату? А строку про три версты вписал вчера, когда увидел, где мы встали. Человек ехал не воевать и не лечить, а вот это писать.
Склянки я нашёл в ящике под сиденьем.
Восемь штук, тёмного стекла, с моими ярлыками, и все пустые.
Я поставил их в ряд на облучке и некоторое время просто на них глядел.