Страница 43 из 75
— Да я не про это, — он поморщился. — Ты мне роту сохранил. У меня в строю к вечеру стояло сто с лишним. Я такого не видал никогда, а я, брат, служу пятнадцатый год.
— Пятнадцатый, — повторил я. — При складах и караулах.
Павел усмехнулся, и усмешка эта вышла кривая.
— При складах и караулах, — согласился он. — Отец тебе рассказывал?
— Отец о тебе не говорит почти ничего. Один раз сказал, что служба у тебя сытая. И замолчал.
— Ну вот. — Павел отвернулся к огню. — А ты, стало быть, гадал, откуда я тут взялся. Гарнизонный капитан в польской грязи.
— Гадал.
— Партию привёл. Рекрутскую, семьсот душ, из Москвы. — Он пожал плечами. — Довёл, сдал, получил бумагу и должен был ехать назад, к своим складам. А я не поехал. Пошёл и попросился в действующий полк, и меня взяли, потому что офицеров не хватает, а я ж отродясь толком пороху не нюхал.
— Рад, что мы встретились. Хотя бы здесь, — сказал я.
Он помолчал.
— Отец, когда я в гарнизон садился, ничего мне не сказал. Совсем ничего, понимаешь? А я всю жизнь помню… Не нравилось ему, что я в тылу отсиживаюсь. И потому пошёл.
Теперь я понял, отчего отец всякий раз замолкал, когда речь заходила о Павле.
Я хотел ответить и не успел.
От ворот меня окликнул Никитин, и по голосу его я понял, что надо идти.
Красовского положили у самой стены, в первой двери.
Я взглянул на него один раз и понял всё.
Пуля вошла под лопаткой и вышла спереди, ниже, разворотив дорогой сюртук. Он дышал часто и мелко, губы у него были серые, и на них при всяком вдохе выступала розовая пена. Такого не спасают ни в этом веке, ни в моём.
Я всё равно сел рядом.
Я дал ему опия, подложил тёплое под голову, расстегнул ворот, чтобы легче дышалось, и взял его за запястье. Жила под пальцами поднималась уже едва.
Он открыл глаза и узнал меня, и в этих глазах не было ничего похожего на то, что я видел у него в Вильне.
— Салтыков.
— Молчите, Аристарх Модестович. Вам говорить тяжело.
— Мне… всё тяжело. — Он попробовал усмехнуться, и вышло скверно. — Вы ведь знаете, что мне не встать.
— Знаю.
— И всё равно сидите. Со своим врагом. Рядом.
— Сижу, — коротко ответил я.
Он молчал, покуда я поправлял ему повязку.
— Я приезжал вас погубить, — сказал он вдруг. — Бумага в возке. Про то, что вы самовольно стали в трёх верстах от линии. Хорошая бумага. Полночи над ней просидел.
— Знаю, Аристарх Модестович. Помолчите.
— И склянки ваши я взял. Эфирные. Не для наживы. — Он перевёл дух, и это стоило ему многого. — Чтобы предъявить. Что вы в армии состав применяете, не внесённый в фармакопею и не дозволенный Медицинской экспедицией… Вот и вся моя война с вами.
Я держал его запястье и молчал, потому что говорить тут было нечего.
Он молчал тоже, долго, и я думал, что он уже отходит.
А потом он сжал мои пальцы, неожиданно сильно.
— Слушайте. — Голос упал до шёпота, и я наклонился. — Я вам сейчас скажу… а вы уж думайте, зачем. Может, оттого, что уносить это с собой глупо. А может… оттого, что вы меня не бросили. Хотя я вас бросил бы. Точно бы бросил, — со слезами на глазах добавил он. — Клянусь.
— Говорите. Я слушаю.
— Тот, кто надо мной. — Он глядел мимо меня, в потолок, и глаза его уже плыли. — Вы полагаете, он купец. Или откупщик. Или из тех, у кого деньги.
— А он?
Красовский улыбнулся.
Впервые за всё то время, что я его знал, улыбка эта была настоящая.
И он назвал имя.