Страница 40 из 75
— А вот так. — Я подал ему предписание Виллие. — Читайте. Я состою при главном инспекторе медицинской части и в его распоряжении. Ежели у вас есть письменный приказ за подписью, оставьте — я исполню и отпишу инспектору, отчего раненые не довезены. Ежели письменного нет, извольте не мешать.
Он прочёл. Вернул. Лицо у него сделалось красным.
— Вы понимаете, что вы тут положите и людей, и припас?
— Понимаю. И потому, сударь, буду вам очень признателен, ежели вы вместо спора пришлёте мне взвод для прикрытия. Хоть десять человек. Вам этого не жалко, а мне пригодится.
Штабной оглядел меня как сумасшедшего, сел в сани и уехал.
Взвода он не прислал.
Ночь мы не спали. Утро прошло в тишине, и тишина эта была хуже всего. Дальний гул то нарастал, то опадал. К полудню я поймал себя на том, что в четвёртый раз перекладываю инструмент, и велел себе сесть.
Никитин точил у котла ножи, которых точить было незачем. Юлиус слонялся вдоль размеченной стены и считал что-то по-немецки. Рябой фельдшер спал сидя, и я ему завидовал.
— Михайло Алексеевич, — окликнул меня Никитин. — А вдруг не привезут?
— Привезут.
— А вдруг мимо повезут, в другую сторону?
Я обернулся к нему и понял: дело не в подводах. Он хотел знать, не зря ли мы всё это затеяли.
— Алексей. Ты знаешь, чего я нынче боюсь больше всего?
— Чего?
— Что мы всё сделали правильно, а нас не найдут.
Первая подвода приехала в третьем часу пополудни, и приехала пустая.
Возчик, мужик в солдатской шинели поверх зипуна, свалился с облучка и заговорил со мной раньше, чем встал на ноги.
— Ваше благородие! Там их… Там их в Заборье, у плетней лежат, десятка четыре, а может, и поболе! Не везут!
— Отчего не везут?
— Дорогу простреливают! — Он махнул рукой назад, туда, где гремело. — По той дороге француз бьёт вдоль, с бугра. Возчики не идут, и я насилу ушёл. Говорят, вечером стемнеет, тогда и вывезем.
Вечером.
Я стоял и считал, и счёт этот занял у меня секунды три.
Четыре десятка раненых, прикинул я. Мороз к ночи возьмёт крепче. Те, у кого кровь идёт, до вечера не доживут. Те, у кого перебиты кости, к вечеру потеряют ноги, потому что за шесть часов на морозе такой перелом превращается в беду, после которой ногу уже не спасти.
А в моей риге чисто, тепло, готов котёл и стоят четырнадцать человек.
— Алексей. Две подводы, ты, я, Юлиус, двое служителей и двое возчиков. Фельдшера остаются здесь и принимают.
Никитин вскинулся.
— Михайло Алексеевич, да как же вы сами…
— Так же, как ты. Бегом.
Он не спорил больше ни секунды.
Пистолеты я взял из сундука.
Оба, мортимеровской работы, подаренные бароном перед отъездом. Зарядил, как учили, шомполом, и руки у меня при этом были спокойные, а голова говорила, что стрелок из меня никакой и что я знаю это лучше всех на свете. Шпагу деда пристегнул. За ремень заткнул третью вещь, куда более полезную. Короткий нож Шамшева с горбатым клювом, которым режут гипс.
Заборье оказалось десятком дворов вдоль дороги, деревней его звали по привычке.
Их и вправду было около сорока. Они лежали у плетней, на соломе, на шинелях, в грязи. Кто-то стонал, кто-то молчал, и молчащие пугали меня больше. Двое ходячих с перевязанными головами бродили между ними и поили из фляги.
Работали мы двадцать минут, и минуты эти были похожи на всё, что я делал прежде, только вдесятеро быстрее. Осмотр, жгут на бедро, жгут на плечо, этого на подводу первым, этого вторым, этому опия и оставить в избе, за ним придут.
Юлиус мой, стоя на коленях в грязи, крутил закрутку на ноге у молодого солдата и считал вслух по-русски, как выучил.
Гремело всё ближе.
Я это слышал, но не вслушивался, потому что мне некогда было, и оттого пропустил ту минуту, когда всё переменилось.
А переменилось оно быстро.
Сперва по дороге мимо нас прошли назад наши вразброд, оглядываясь. Потом ещё. Один из них, унтер с разбитым лицом, крикнул мне на бегу, чтобы уходили, и что егеря отходят и за ними идут.
Я поднял голову.
Со стороны бугра, там, где дорога поворачивала, из низкого дыма выходила на меня конница.
Их было десятка полтора. Тёмные шинели, обшитые шнурами, меховые шапки, и шли они прямо на нас, потому что мы стояли на их дороге, а на дороге стояли две подводы с людьми.
Дальнейшее я помню кусками.
— В избу! — заорал я. — Раненых в избу, кто может! Алексей, подводы за угол!
Помню, как выхватил пистолет и удивился тому, какой он тяжёлый.
Стрелял я с десяти шагов и ни в кого не попал. Зато лошадь под первым всадником шарахнулась от вспышки в сторону, и это спасло моего служителя, тащившего раненого.
Помню второй выстрел и как после него у меня в руках оказались две железки, годные только для того, чтобы ими бросаться.
Помню, как выдернул шпагу деда и встал так, как ставил меня барон за конюшней, вполоборота, узко и как ясно и холодно я понимал в эту секунду, что фехтовать не умею вовсе и что жить мне остаётся, покуда до меня не доедут.
Юлиус рядом кричал по-немецки и махал заступом.
И тут слева, из-за плетней, ударили.
Ударили залпом, ровно, разом, как бьёт только строй, и в дыму я не сразу понял, кто это и откуда. Конница смешалась. Один всадник вылетел из седла, другой завернул коня. Из-за изб, из проулка, на дорогу выходила и на ходу разворачивалась рота.
Они шли быстро и молча, и передние уже опускали ружья, беря вторым темпом.
— Рота, пли!
Второй залп ударил в упор.
Конница откатилась, и стало вдруг тихо, так тихо, что я услышал, как за плетнём стонет раненый и как хрипит подстреленная лошадь.
Рота встала между нами и дорогой, живой стеной в две шеренги.
А от неё, вкладывая шпагу и на ходу оглядывая нас, шёл офицер.
Немолодой, в шинели, простоволосый, с забрызганным грязью лицом. Он шёл ко мне и уже открывал рот, собираясь что-то приказать.
И я увидел его лицо.
Скулы. Разлёт бровей. Прямая тяжёлая переносица. Лицо, которое я знал по портрету в кабинете на Литейной и которое видел всякое утро в зеркале, только старше и жёстче.
Отцовское лицо.
Офицер остановился в трёх шагах.
Он глядел на меня, и с ним делалось то же самое, что делалось со мной.
— Салтыков, — сказал он. — Капитан Салтыков, Павел Алексеевич. А вы, сударь…
И замолчал.
Мы оба поняли разом, кем приходимся друг другу.
И оба в ту же секунду поняли ещё кое-что: бой не кончился.