Страница 26 из 75
Глава 7
Дом профессора Дейча стоял в двух улицах от университета, и мы дошли туда за четверть часа, под дождём, почти бегом.
В спальне было жарко, как в бане. Окна законопачены, у изголовья горели две свечи, и воздух стоял такой густой, что я его почувствовал кожей с порога.
— Окно, — сказал я. — Отворите верхнюю створку. Немедля.
Повитуха, дородная немка, поглядела на меня с ужасом и не двинулась. Кауцман перевёл, повторил, прикрикнул, и створку открыли.
Женщина лежала на высоких подушках, и я сразу же принялся разглядывать её, чтобы составить первое впечатление о её состоянии. Лет тридцати с небольшим, светлая, с косой через плечо. Лицо серое, губы сухие, дышала она часто и мелко, как дышат при жаре.
У изголовья сидел Дейч. Тот самый Дейч, который днём выспрашивал меня о сортировке и записывал за мной в книжечку. Сейчас он держал жену за руку и на нас не обернулся вовсе.
Я взялся за дело.
Пульс был частым и мелким, я насчитал за сто двадцать. Язык обложен и сух. Кожа горячая, испарины нет. Живот я щупал долго и осторожно, и низ его был твёрдый, болезненный, отзывался на всякое нажатие.
— Простыни менять когда изволили? — спросил я. — И что там?
Повитуха забормотала, Кауцман переводил. Отделяемое дурного запаха, обильное, со вчерашнего вечера. Простыни меняли трижды.
Тогда я задал вопрос, ради которого пришёл.
— Господин профессор. — Я говорил в спину Дейчу, и он всё-таки повернул голову. — Ответьте мне со всей точностью, ибо от этого зависит всё. Послед вышел целиком?
О последе здесь знают испокон веков. После рождения ребёнка он должен выйти целиком. А если вышел не весь…
Дейч поглядел на меня пустыми глазами.
— Он вышел, — сказал он по-французски, медленно. — Я принимал сам. Он вышел, и я осмотрел его… — Тут он остановился, и я увидел, как в этом человеке что-то надломилось. — Я осмотрел его наскоро. Кровотечение было сильное, я занялся кровотечением. Господи… Господи!
— Повитуху спросите. Она смотрела?
Повитуха, выслушав мой вопрос, побледнела и сказала, что материнская часть показалась ей неровной, но господин профессор был занят, и она не посмела ему сообщить.
Вот и всё. Диагноз лежал передо мной, как на ладони, и хуже всего было то, что я знал его наперёд, ещё когда Кауцман говорил про жар на третьи сутки.
— Слушайте меня оба, — я выпрямился. — Дело не в дурном воздухе и не в Божьем попущении. Это гниющий кусок мяса в живом теле. В матке остался обрывок последа, он мёртв, и он гниёт, и всё, что вы видите, идёт оттуда. Жар, живот, запах, пульс. Покуда он там, никакие снадобья, кровопускания и молитвы ничего не сделают.
Кауцман переводил, и я видел, как он схватывает суть на лету.
— А ежели убрать? — спросил он.
— А ежели убрать, у неё появляется шанс. Не спасение, шанс. Тело у неё молодое, оно борется, и ежели отнять у гнили её кухню, она может справиться сама. Я такое видел, и не раз.
Видел я такое в другом веке и с другими средствами за спиной, но об этом им знать было незачем.
Дейч поднялся. Он был выше меня на голову, и он взял меня за плечи обеими руками, тяжело.
— Делайте, — сказал он. — Что бы вам ни понадобилось в этом доме, в клинике, в университете. Делайте.
Виллие я нашёл в гостинице. Он не спал, он работал, и на мой стук отозвался прежде, чем я дотронулся до двери второй раз.
— Яков Васильевич. Мне нужен ваш ответ на один вопрос, и нужен он мне сейчас.
Он выслушал меня целиком. Про Дейча и про послед, про то, что мне предстоит делать и сколько это займёт. И понял, о чём я прошу, раньше, чем я договорил.
— Сон, — проговорил он. — Эфирный, да?
— Да. Сон. Работа моя займёт минут пять, а боль при ней такая, что здоровый мужик рвётся из четырёх рук. Она третьи сутки в жару, сил у неё нет вовсе. Я боюсь потерять её на самой работе.
Виллие отложил перо и долго молчал, глядя мимо меня.
— Вы понимаете, чего просите? — сказал он наконец. — Мы с вами условились молчать до времени. Условились не оттого, что я вам не верю, а оттого, что я знаю здешнюю учёную публику. Вы покажете сон немцам. Немцы напишут в лейпцигские журналы. Через полгода это будет в Париже и в Лондоне, и делать это станут все, кому не лень, и без вашего счёта дыхания, и без ваших предосторожностей. Первый десяток покойников припишут не тем, кто резал, а тому, кто выдумал. Вас, сударь, и похоронят вместе с вашим сном, а после я двадцать лет не смогу протащить его в армию.
Я стоял и молчал, потому что возразить было нечего. Он был прав по всем статьям.
— А ежели она умрёт нынче ночью? — спросил я.
— А ежели она умрёт, это будет прискорбно, но никого не удивит, — ровно ответил Виллие. — Родильная горячка убивает каждую пятую, а по иным клиникам и каждую третью. Так устроен мир, Салтыков, и переменить его в одну ночь вам не удастся.
— Мне не надо ничего менять в одну ночь. Мне надо спасти одного человека.
Вслух этого не говорил, но, признаться, я не был против того, чтобы знания об эфире разошлись за пределы Российской Империи.
А что в этом такого? Немцы, англичане, французы — они разве не люди? Те же больные, которым нужна помощь. Неважно, где они родились. И неважно, что там происходит между правителями. Неважно, какие войны они затевают.
Важна жизнь. И ради жизни трудится любой лекарь.
Он поглядел на меня.
— Ступайте, — сказал он вдруг. — Делайте с вашим сном.
— Яков Васильевич…
— Я не докончил. — Виллие поднял палец. — Делайте на моих условиях, и условия эти вы исполните до последней буквы. Первое. При работе присутствуют трое, не более. Дейч, Кауцман и ваш лекарь. Прочих вон, включая повитуху. Второе. Вы объявите профессорам, что средство сие не есть общедоступное и что применять его без счёта дыхания и без обученного человека при склянке значит убивать. Слово с них возьмёте при мне. Третье, и главное. — Он подался вперёд. — Первым в Европе об этом напишете вы. Не они. Ваша книга, ваше имя, ваши правила. Немцы пусть подтверждают.
Я смотрел на этого сухого человека, который за минуту заставил мою беду работать на нас обоих, и понял, отчего он сидит там, где сидит.
Он прав. Передать технику усыпления эфиром можно. Главное — сделать это так, чтобы больных усыпляли без ошибок.
Да и не помешает, чтобы автора этой техники знали по всему миру. И знали, что он из России. Это важно нам обоим. И мне, и Виллие.
— Благодарю вас — кивнул я.