Страница 2 из 75
Дома я рассказал всё за ужином, потому что такие вести не носят по одному.
Стол замер. Первым, как всегда, ожил барон.
— В поле… — Пётр Кузьмич отложил вилку, и по тому, как медленно он это сделал, я понял, что громыхать он начнёт не сразу. — С Виллие, стало быть. При инспекторе.
— При инспекторе, Пётр Кузьмич. К западной границе, осенью.
— Осенью. — Барон поглядел на Сергея, потом на меня, и вслух додумал то, что я не сказал. — Стало быть, оба. Один с гвардией, другой с госпиталями. Оба туда.
Он замолчал. И я знал, о чём он молчит. Год назад Алексей Петрович Салтыков, отдавая ему беспутного сына, просил взять под крыло. Барон взял. А теперь оба его подопечных уходили из-под этого крыла сами, и удержать их он уже не мог.
— Дарья Гавриловна, — проговорил он наконец, не оборачиваясь к жене. — Вы слышали?
— Слышала, Пётр Кузьмич. — Голос у баронессы был спокойный, и только салфетку она сложила вчетверо, потом ещё раз, потом ещё. — Я велю Матрёне глядеть его дорожный сундук.
Вот и весь её ответ, и я его понял. Эта женщина проводила на войну мужа, потом сына, и знала, что слезами сундук не соберёшь.
Зато Сергей заискрился весельем — ещё немного, и сам бы шампанским налился, дай ему волю.
— При самом Виллие! — Он хлопнул ладонью по столу. — Михайло, да ты понимаешь, что раньше меня там будешь? Гвардия ещё смотры считает, а ты уже границу увидишь. Нечестно устроено!
— Приедешь, покажу тебе границу, — пообещал я. — С перевязочного пункта она виднее всего.
Сергей захохотал, барон буркнул, что за таким столом шутки у лекарей известно какие, и разговор покатился дальше, о подводах, о прогонах, о том, что писать моему отцу.
— Пистолеты дорожные я тебе дам, — объявил барон таким тоном, каким объявляют о решённом. — Пару. Аглицкие.
— Пётр Кузьмич, вы же знаете, какой из меня стрелок. Я пистолет держать толком не умею.
— Знаю. — Барон невозмутимо наколол огурец. — Затем и дам. Ты их на виду вози. Покуда они на виду, никто и не спросит, умеешь ли. А спросят, так у тебя ланцет вострее всякой пули, я свидетель.
И только один стул опустел раньше времени.
Настя вышла тихо, сославшись на духоту, и я выждал приличное время и вышел следом.
Она стояла в тёмной галерее у окна спиной ко мне, и по её прямой спине, совсем как у матери, я понял, что разговор будет короткий.
— Настасья Петровна.
— Не надо меня утешать, Михайло Алексеевич. — Она не обернулась. — Утешают тех, кто плачет. Я не плачу.
— Вижу. Оттого и правда не утешаю. — Я встал рядом, глядя в то же окно, на тот же тёмный двор. — Я пришёл сказать вам две вещи. Первая. Я еду не воевать, а лечить, и еду с человеком, который бережёт своих людей лучше всех в этой армии. Вторая. Я вернусь. И говорю это не для красоты. Я привык отвечать за свои слова, вы знаете.
Настя помолчала. Потом повернулась, и глаза у неё были сухие.
— Книгу вашу к осени напечатают, — сказала она. — Кто станет держать первый лист, ежели вас не будет?
— Вы. По праву рисовальщицы.
— Я не про то спрашиваю, и вы понимаете.
— Понимаю. — Я выдержал её взгляд. — Потому и отвечаю. Вернусь.
Она глядела на меня ещё секунду.
— Пишите с дороги, — сказала она наконец. — Не отцу и не маменьке. Мне. Про раненых ваших, про госпитали, про всё. Я разбирать стану лучше всякого писаря, вы мой почерк видели, а я ваш.
— Уговор, Настасья Петровна.
Она кивнула, коротко, по-деловому, как кивает барон, принимая рапорт, и ушла к себе. А мне осталось стоять у окна с ясным ощущением, что мне только что поверили в долг.
Письмо своему отцу я писал в тот же вечер и порвал два листа.
Всё выходило не то. Писать про Виллие и полномочия было хвастовством, писать про войну как она есть было жестокостью. Алексей Петрович Салтыков отправил в Петербург беспутного сына, чтобы тот выправился под чужим крылом. Сын же воспрял так, что теперь ехал на войну, и как уложить это в письмо, я не знал.
В конце концов я написал коротко и по-салтыковски. Еду при главном инспекторе, лекарем, не строевым. Дело моё оставляю на верных людей. Благословения прошу, тревожиться запрещаю, писать буду с каждой оказией.
Перечитал. Добавил одну строку про то, что шпагу деда возьму с собой и что будет ей в моих руках надёжно.
Запечатал, покуда не передумал.
А наутро поехал к брату.
Андрей принял меня в своей канцелярии, среди бумаг, и новость выслушал стоя, глядя в окно. Брат мой старший умел молчать так, что молчание это весило больше иных речей, и сейчас он молчал долго.
— С Виллие, — сказал он наконец. — При инспекторе. Что ж. Из всех способов поехать на войну ты выбрал наименее глупый, и на том спасибо. — Он повернулся. — Отцу писал?
— Вчера.
— Хорошо. Я припишу своё, чтобы он читал два письма разом, а не одно. Так легче. — Андрей сел за стол и побарабанил пальцами. — Про твоего истопника скажу, чтоб ты ехал спокойно. Дело живёт, идёт тихо, и приметы твоего серого я всё ещё ищу по своим бумагам. Найду, отпишу тебе хоть в Вильну. А ты там… — Он замялся, и я впервые за всё знакомство увидел, что брат подбирает слова. — Ты там помни, что ты лекарь. Не герой, не ревизор, не судья. Лекарь. Живым ты нужнее всем, включая казну.
— Помню, Андрей. Всегда помню.
— Ну и всё. Ступай, у меня присутствие.
Уже в дверях меня догнала его последняя фраза:
— Павлу я тоже отпишу. Брату нашему. Он человек военный, вам теперь одной дорогой ходить.
Павел. Второй брат, капитан при гарнизонном полку в Москве, человек, которого я не видел ни разу в обеих своих жизнях. Я вышел на улицу и подумал о том, что армия, куда я собрался, одна на всех Салтыковых, и кто знает, какими дорогами она нас поведёт.
Совет за Рогаткой я собрал через день, вечером, когда двор закончил приём.
Сошлись все в конторе при мастерской.
Ртищев Антон Николаевич, отставной поручик, хозяин ворот и порядка.
Порфирий Саввич, наш стряпчий, при своих неизменных двух списках всякой бумаги.
Лемке, аптекарь, и Мироныч, хозяин котлов.
Шамшев Порфирий Данилович, мастер.
Штосс Иван Георгиевич со своей тетрадью и Никитин Алексей Степанович, приехавший из больницы прямо в фартуке.
Я выложил им всё, от разговора с Виллие до сентябрьского срока и до того, что двор остаётся на своих и жить обязан так, чтобы мне в Вильне не было за него стыдно.
Выслушали молча. Первым, как я и ждал, заговорил Ртищев.
— Я поеду с вами, — сказал он просто.
— Антон Николаевич…