Страница 11 из 31
Глава 8
Я резко выпрямилась и отступила на шаг от Дарьи, сжимая в руке корзинку с травами. А в душе — будто ураган.
— Приворот? — хмуро выдохнула я. — Да ты никак ополоумела?
Но, похоже, Дарья была в своем уме. Она резко сделала шаг ко мне и схватила за рукав:
— Ясна, не откажи! — Дарья достала из кармана что-то и протянула мне. — Вот, возьми! Бабкины бусы из янтаря чужеземного!
— Не надо мне от тебя ничего! — резко выдрала рукав из ее пальцев. — И не делаю я приворотов!
— Ну пожалуйста, — не унималась девушка. — Я знаю, что ты умеешь. Всю жизнь Валека люблю, а он меня не замечает. Он должен меня заметить!
— Не умею! — вскипела я. — А если бы и умела, не стала бы! Приворот — это принуждение, насилие над душой, злая магия.
Дарья заплакала, обиженно отойдя от меня.
— Врешь ты все! Все вы ведьмы-ведуньи умеете, только… Мало, значит, я тебе предложила. Что тебе нужно? Душу мою? Так забери ее! Нет жизни мне без Валека!
Я только покачала головой. Валек, конечно, красив и ладен, да только… Глупый еще.
— Хочешь, чтобы Валек тебя заметил? — сказала я, немного остыв. — Иди к речке на заре, умойся росой и помолись Ладе. Проси у нее женского счастья да у Велеса мудрости. Поговори с Валеком просто, по-человечески!
Но Дарья лишь покачала головой. Как же многие любят легкий путь! Только не всегда простой путь — самый верный.
В академии у нас была одна отчаявшаяся. Она год ходила хвостом за парнем-дворянином. А потом как-то он ее заметил, да только мы сразу заподозрили неладное. Долго уговаривали девушку снять приворот, спасти и его, и себя, но…
Что уж там. Ни одного из них нет больше. Духи Нави и того, и другого забрали. Да только вот Дарья не поймет этого, сколько ни убеждай.
Девушка всхлипнула, правильно прочитав мое упрямое выражение лица, и убежала к деревне. Я проводила ее недобрым взглядом. Ох, чует мое сердце, обернется это еще мне проблемами.
Я продолжила собирать травы, но настроение было испорчено. Я травовед, не ведьма и не ведунья. Поля должна сохранять, урожай повышать. Леса поддерживать.
К счастью ли, к горю, у меня есть сила, а люди этим и пользуются. Но она и все мои знания должны служить только добру, об этом еще прабабка сказала. Так почему же людей на злое-то тянет?
Корзинка наполнялась медленно — травы болели, чахли на глазах. Я нашла немного мяты, чабреца, несколько веточек ивы. Этого хватило бы на пару отваров, не больше.
Все самое простое, чтобы помочь лесу, я уже перепробовала, но толку от этого было совсем мало. Это как пытаться убрать внешнее проявление болезни без возможности воздействовать на ее истоки.
Оставалась пара сложных волшебных вещиц, что я с собой привезла из академии — выдали «рабочий инструмент в помощь новичку». Я непременно должна попробовать их. Но, если не поможет, что дальше?
Снова попытаться связаться с академией? Ни разу до этого не вышло: досюда магическая паутина связи едва дотягивается. Что же делать-то?
И опять в голове мысли крутились нехорошие. То, что творилось с полями и лесом — явно было родом из Нави. Кто я такая, чтобы противостоять этому? Отчего сюда отправили именно меня?
Перед самым выходом из леса я услышала отчетливый шепот: «Возьми, срежь, помоги!». Прямо передо мной качнулась дубовая ветка.
«Сломи! Помоги!» — снова до меня донесся шелест листьев.
Дуб! Священное дерево, да разве же я смею?
«Мне лишь ветвь — кому-то жизнь!»
Поколебавшись еще пару мгновений, я достала нож кузнеца и, попросив благословение Перуна и Щуров, срезала ветвь. Она мягко легла ко мне в ладонь, а я тяжело вздохнула: и это тоже не к добру.
Возвращалась я в деревню с тяжелым сердцем. Солнце уже поднялось высоко, а жара становилась невыносимой. Воздух дрожал над растрескавшейся землей, и лишь гулкое жужжание мух нарушало гнетущую тишину. Снова на небе ни облачка, ни намека на дождь, а, значит, и прервать засуху будет нечем.
Первым делом зашла к кузнецу проведать его дочку: тревога за девочку грызла меня сильнее усталости.
Кузница стояла чуть в стороне от основной улицы, у самой кромки леса. Как обычно, еще издали услышала мерный, властный стук молота по наковальне.
— Прохор! — крикнула я у открытых ворот, заходя внутрь.
Знакомый запах ударил в нос: едкая смесь раскаленного металла, угольной пыли, пота и масла. Кузнец вышел мне навстречу, вытерев пот со лба засаленным рукавом рубахи и оставив темную полосу на загорелой коже.
— А, Ясна! — пробасил он. — Ну здравствуй, заходи, коли с добром.
— С добрым намерением, — ответила я, оглядывая полынный венок на воротах — сейчас очень полезная штука. — Как дочь?
Прохор только покачал головой и кивнул, мол, иди следом.
Мы прошли мимо пылающего горна. Воздух дрожал от жара, на стене были развешаны тяжелые клещи разных размеров, молоты, зубила. На наковальне лежала покоробленная подкова, видимо, над ней и работал Прохор, когда я пришла.
Миновав прохладные сени, Прохор пустил меня в дом. Пахло свежеиспеченным хлебом, сушеными травами и воском. В печи тихо потрескивали дрова, согревая чугунок со щами. Вроде бы все тихо, мирно, но на подоконнике в глиняном горшке цветы завяли, а на широкой лавке у печи, под грубым, но чистым одеялом лежала Маруся.
— Как она? — спросила я у Марфы.
Женщина покачала головой и тихо всхлипнула, прикрыв рукой рот.
— Жар-то спал, а вот сил нет у нее. Лежит как тряпочка, почти не ест, — ответил за нее Прохор.
Я прошла в горницу. Девочка лежала бледная, с закрытыми глазами. Дышала тяжело. Я коснулась ее лба — прохладный, но влажный от пота.
— Тени… — еле слышно прошептала она, и голосок ее звучал чужим, потусторонним.
«Помоги!» — тихий шепот из корзинки донесся до меня, заставив вздрогнуть. Я сначала даже не поняла — срезанные травы уже молчат, потому к детям я ходила с выкопанными травами, которые помогали, подсказывали.
Но потом стало ясно: ветвь дуба. Я достала ее, стараясь не обращать внимания на круглые от удивления глаза Марфы, отломила череночек и положила в головах у девочки. Та сразу замерла и будто бы с облегчением выдохнула.
— До завтрашнего часа перед рассветом пусть лежит, — наказываю я. — Потом не перекресток двух дорог вынесете да огнем из вашего очага сожжете. Пепел по ветру пустите.
Марфа и Прохор молча кивнули, а я ушла, теперь понимая, о чем мне дуб шептал.