Хранительница безумного дракона

Глава 28

Тишина в нашей с Ирис комнате кажется хрупкой, как тонкий лед на Академском озере. Но сегодня она не давит, а убаюкивает.

На моем прикроватном столике, в пустой склянке из-под чернил, живет крошечное, пульсирующее чудо. Светлячок Рамира.

Он не исчез. После того, как я вернулась с мастер класса по иллюзиям, он все так же горел на моей ладони. Я не могла просто так дать ему раствориться.

Я принесла его в комнату, и теперь он парит в стеклянном домике, озаряя угол мягким, золотистым светом.

— Он все еще светится, — шепчет Ирис, садясь на край моей кровати. Она смотрит на светлячка с таким же благоговейным трепетом, как и я. — Это же… это магия чистой эмпатии. Очень редкая. Очень сложная.

— Он просто… красивый, — отвечаю я, не в силах оторвать взгляд от крошечной искры. В ней нет огня дракона, нет его ярости и властности. Только тепло. То самое тепло, которое я почувствовала, когда он поделился со мной своим светом в моей персональной тьме.

— Бал в честь начала учебного года уже через три дня, — внезапно меняет тему Ирис, откидываясь на подушки. — Ты пойдешь?

Я вздрагиваю, возвращаясь в реальность.

Бал. Смех, музыка, толпа драконов, в глазах которых я всегда буду лишь дефектной пустышкой.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — мотаю я головой. — После всего, что было… Селеста меня там просто съест.

— Не съест, — уверенно заявляет Ирис. — Не теперь. Вся Академия видела, как Тьерн пригвоздил руку Крэса. И как он унес тебя с полигона. Теперь ты под его негласной защитой. Никто не посмеет тебя тронуть. Ты обязана пойти. И показать им всем, что ты не сломлена.

Ее слова звучат так убедительно. Искушение слишком велико. Появиться там. Не прятаться. Хотя бы на один вечер почувствовать себя не жертвой, а… просто студенткой.

— Но мне не в чем идти, — вздыхаю я, поднимаясь и открывая дверцы своего шкафа. — У меня только форма и… вот.

Я вытаскиваю несколько простых, мешковатых платьев из дешевой ткани. А затем, в самом дальнем углу я обнаруживаю темно-зеленое, почти изумрудное платье, из простого, но струящегося шелка. Без украшений, без вышивки, но скроено так, что должно подчеркнуть фигуру, а не скрыть ее. Более-менее элегантное.

— Вот! — глаза Ирис загораются. — Оно идеальное. Простое, но цвет… он сведет его с ума. Увидишь.

Я прижимаю прохладную ткань к себе. В голове снова вспыхивает образ глаз Рамира, когда он смотрел на меня в оранжерее. «Потому что без тебя я сдохну».

Я пойду. Ради себя. И, может быть, немного ради него.

А потом мы садимся с Ирис на пол, на котором разложены пергаменты.

На них моя соседка своей каллиграфической рукой перерисовала кровавые символы со стены. Серебряный якорь, переплетенные лозы, странные руны, которые я неосознанно царапала на стенах по ночам.

Мои пальцы осторожно касаются тяжелой обложки гримуара, который оставил Рамир. Книга пахнет древней пылью и его едва уловимым ароматом грозы.

— Смотри, — шепчет Ирис, указывая на свиток. — Этот символ из твоих ночных рисунков… он совпадает с руной из главы о «ментальных замках» в книге.

Я всматриваюсь. Она права. Мое подсознание не просто выплескивало хаос. Оно пыталось дать мне ключ.

Внутри разгорается робкая, трепетная надежда. Если я соберу все части, если пойму язык собственной души… я смогу вспомнить. Смогу перестать быть пустышкой.

Мы сдвигаем пергаменты, пытаясь составить из них единое целое, как разбитое зеркало. Но чем больше я концентрируюсь, тем сильнее гудит в висках. Сила внутри меня, та самая дикая, первобытная ведьмовская суть, о которой говорил Эш, просыпается. Она реагирует на руны, на древнюю магию, запечатанную в гримуаре.

Воздух в комнате тяжелеет, становится плотным. Легкий ветерок, которого не должно быть в запертом помещении, треплет листы пергамента на полу.

— Виола, тебе плохо? — Ирис с тревогой смотрит на меня.

Я мотаю головой, но уже поздно. Магия срывается с поводка. Я чувствую, что не могу контролировать ее...

Ветер усиливается, превращаясь в настоящий вихрь. Он срывает со стола книги, швыряет их в стену. Чернильница опрокидывается, разлетаясь темными брызгами. Ирис вскрикивает, прижимается к кровати.

— Я… я не могу это остановить! — кричу я, хватаясь за голову.

Сила ревет внутри, ища выхода. Она впивается в ткань моей форменной блузки. Раздается резкий, сухой треск. Шов на плече лопается. За ним второй, на боку. Ткань расходится, обнажая кожу.

Я в панике пытаюсь прикрыться, но магия безжалостна. Застежки на юбке срываются, словно срезанные невидимым ножом. С тихим шелестом она сползает вниз, к моим ногам.

Я стою посреди бушующего хаоса, в одном белье. Холодный ветер хлещет по обнаженной коже, заставляя дрожать. Стыд и ужас душат, смешиваясь в один ядовитый коктейль.

В этот момент раздается громкий, настойчивый стук в дверь.

Дверь распахивается.

На пороге стоит Рамир.

Ветер мгновенно стихает. Книги с глухим стуком падают на пол. Комната погружается в оглушительную, звенящую тишину.

Дракон замирает, его рука все еще лежит на дверной ручке.

Магинечка Елена! И чего он здесь забыл? Да еще в такой момент!

Застал меня вот так.

Зато магия успокоилась, но...

Его взгляд, тяжелый, как расплавленный металл, медленно скользит по мне. От растрепанных волос, по обнаженным плечам, задерживается на груди, где соски предательски твердеют от холода и его взгляда. Опускается ниже, к кружеву панталон, к длинным, беззащитным ногам.

Мир перестает существовать. Есть только я, он и этот обжигающий, собственнический взгляд, который раздевает не только тело. Он раздевает душу.

Мой разум кричит: «Не смотри!», но я не могу издать ни звука. Я стою, как олень, застывший в свете охотничьих факелов, парализованная стыдом и чем-то еще. Темным, липким, постыдным.

Жар. Он вспыхивает где-то внизу живота и лавиной прокатывается по телу, заставляя кожу гореть. Мое тело. Мое проклятое, предательское тело реагирует на него. На его голод. На ту тьму, что затапливает оранжевые радужки, превращая их в два черных, бездонных омута.

Рамир не двигается. Просто смотрит. И в этой неподвижности больше угрозы, чем в любом его рычании. Я вижу, как напрягаются желваки на его скулах. Как его пальцы сжимают дверную ручку с такой силой, что дерево под ними жалобно скрипит. Он борется. С тем зверем, которого я разбудила.

— Не смотри! — наконец вырывается из моего горла сдавленный, жалкий писк.