Страница 28 из 89
Глава 18
Рамир
Я должен патрулировать северный периметр. Рутинный обход, навязанный мне как старшему куратору боевого факультета. Ночь холодная и беззвездная, и единственное, чего хочет мой искалеченный зверь, это свернуться клубком и выть от боли, раздирающей магические каналы.
И тут я чую...
Сначала тонкий, едва уловимый шлейф. Сладковатый, пьянящий аромат диких цветов, который пробивается даже сквозь влажный запах прелой листвы. Ее запах. Он мгновенно заставляет зверя внутри замереть, прислушиваясь.
А затем ударяет второй. Резкий, металлический, густой. Кровь.
Ее кровь.
Ледяной, животный ужас прошивает меня насквозь, вытесняя хроническую боль. Зверь внутри взрывается ревом, но не от желания, а от первобытного, ослепляющего страха.
Ей больно. Ее ранили. Кто-то посмел причинить ей вред.
Плевать на устав. Плевать на свидетелей.
Пальцы хватаются за портальный камень на кольце-печатке. Короткая вспышка магии, и пространство сворачивается, искажается, выплевывая меня прямо перед входом в старую лабораторию.
Не думая, одним ударом ноги, срываю с петель тяжелую дубовую дверь.
Влетаю внутрь.
Здесь воздух густой. Он пахнет ею, ее страхом и ее кровью. И он пахнет угрозой.
Старый садовник, полукровка, стоит рядом с ней, слишком близко.
Ярость, чистая и незамутненная, затапливает разум.
— Вон отсюда, сорняк! — рычу я, и аура срывается с поводка, заставляя старика пошатнуться.
Он поднимает на меня острый, всепонимающий взгляд, и в следующую секунду просто растворяется в тенях, словно его тут и не было.
Я смотрю на Виолу.
Живая.
Невредимая, если не считать крошечного пореза на пальце, с которого стекает алая капля.
Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что подкашиваются ноги. Мир сужается до ее изумрудных глаз, в которых плещется не страх, а… странная непонятная нежность?
Зверь, только что рвавшийся убивать, сворачивается в клубок и мурлычет.
В моей голове наступает оглушительная, блаженная тишина.
И я падаю перед ней на одно колено. Моя гордость, мой статус, мой страх разоблачения — все это рассыпается в прах перед лицом того факта, что она жива.
Я протягиваю руку. Я не хватаю, не требую. Осторожно беру ее ладонь, словно она величайшая драгоценность, и мое прикосновение обжигает.
Я подношу ее руку к своему рту. Зажмуриваюсь, ожидая, что зверь сейчас сорвется, вопьется, разорвет. Но вместо первобытного голода я чувствую лишь всепоглощающее, почти религиозное благоговение.
Мои губы касаются ее раны. Я слизываю каплю крови. Осторожно, почти трепетно.
Какой вкус!
Он как цветы и мед. Как ее слезы и ее упрямство. Он взрывается на языке, проникая в каждую клетку, и это не вкус добычи. Это вкус исцеления.
Зверь внутри не рычит, он мурлычет, сворачиваясь в довольный, сытый клубок.
Боль, которая выжигала меня изнутри месяцами, отступает, сменяясь оглушительной, пьянящей нежностью.
Я поднимаю на нее глаза.
— Тебе больно? — хриплю я, и мой голос ломается, срываясь на полушепот.
Ее свободная рука движется сама. Она не думает, она просто делает. Ее пальцы зарываются в мои волосы. Касаются виска, щеки, усмиряя первобытный хаос, мир вокруг замирает.
Искалеченный дракон внутри замолкает окончательно, реагируя на эту ласку.
Мое тело расслабляется, каждая мышца плавится под ее прикосновением.
Я прижимаюсь лбом к ее животу, тяжело дыша, и на одно короткое, бесконечное мгновение полностью сдаюсь. Ее ласка — это не просто прикосновение. Это прощение. Это дом. Это единственное, что имеет значение.
Я медленно поднимаюсь с колен, все еще не в силах разорвать наш зрительный контакт.
Ирис, ее соседка, жмется к стене, боясь дышать.
А Виола… она отступает на шаг, ее щеки заливает румянец, но она не убегает. Вместо этого она поворачивается к алхимическому столу.
— Мне нужно закончить, — говорит она тихо, и ее голос, полный решимости, заставляет зверя внутри меня замереть в ожидании.
Я облокачиваюсь задом на соседний стол, складываю руки на груди и просто молча наблюдаю за ней.
Мой взгляд прикован к ее рукам.
Они порхают над ступкой и колбами с врожденной, инстинктивной грацией. Она не думает, она просто знает. Ее пальцы помнят то, что стерто из ее головы. В этом есть какая-то дикая, первобытная красота. В том, как она, лишенная всего, все еще остается собой.
— Это… интересно, — мой голос звучит непривычно тихо, хрипло. — Возможно, это поможет тебе что-то вспомнить.
Она кивает, не оборачиваясь. И вот, спустя несколько мгновений, она поднимает в руке готовый флакон.
Маленький, стеклянный, наполненный теплой, мерцающей жидкостью.
Она протягивает его мне.
В смысле мне? Что это значит?
— Готово, — торжественно объявляет она, и ее голос, слишком громкий в напряженной тишине, бьет по нервам.
Ее пальцы дрожат. В изумрудных глазах плещется отчаянная, безрассудная надежда.
Она сварила это для меня. Для монстра, который унижал ее, пугал, целовал до крови на губах.
Так что же там?
— Это для тебя, Тьерн. Успокаивающий отвар. Очень сильный. Я знаю, что твой зверь… он болен. Он причиняет тебе боль, я это чувствую. Это зелье его усмирит. Оно облегчит твое безумие.
Забота. Нежность. И слова, которые равносильны смертному приговору.
Меня охватывает ледяная паника. Каждое ее слово, словно гвоздь в крышку моего гроба.
Она говорит это вслух. При свидетельнице.
«Болен».
«Безумие».
Если эти слухи поползут по Академии, отец узнает в тот же день. И тогда конец.
Дракон внутри меня замолкает. Он не рычит, не требует. Он замирает в предвкушении, сворачивается клубком, как ручной кот, и мурлычет. Он чует ее магию в отваре. Он чует ее заботу. И он хочет этого так сильно, что кости ломит.
А я впадаю в животный ужас. Я должен заставить ее замолчать. Заставить всех поверить, что она лжет.
Рука взмывает вверх сама. Резко, грубо. Я не целюсь во флакон. Я целюсь в ее надежду.
Удар.
Стекло разлетается на тысячи осколков с сухим, хрустальным звоном.
Зеленоватая жидкость фонтаном брызжет на каменный пол, на подол ее мантии, на мои сапоги. В воздухе взрывается густой, пряный аромат ее магии, смешанный с запахом трав.
Свет в глазах Виолы гаснет. Она отшатывается, словно от пощечины. Ее рот приоткрывается в беззвучном стоне.