Чернобыль, любовь моя

Глава 4. Внедрение

Из шума поезда, из стука колес вместе с тупой пульсирующей болью в голове родилась фраза: «Смертельной для сосны является такая же доза, что и для человека». Откуда это? Из отдельского отчета?.. «Рыжий лес» был сосновым.. А за Днепром сосен нет, только по-прежнему сияют как ни в чем не бывало чистые сердечки маковок, и чуть тронута осенним золотом листва.. Неужели сегодня я опять увижу сгоревшие рыжие сосны?..

Поезд, ускорив на последних километрах ход, чтобы сократить опоздание, раскачиваясь, как маятник, и то и дело отшвыривая меня от окна тамбура к стенке, неумолимо приближался к Центральному вокзалу в Киеве. Володя сидел в купе и держался обеими руками за голову – болела после приконченных за ночь двух бутылок коньяка «Белый аист».

На вокзале меня охватила нервная дрожь. Было 1 сентября, безумный летний поток измученных пассажиров с детьми, ночевавших на чемоданах по нескольку дней, сошел, в длинном современном стеклянном переходе и в роскошном старом здании вокзала царила некоторая даже, можно сказать, непринужденность – по крайней мере, мы ни разу не споткнулись об узлы, не налетели на острые локти.. Но почему так давит сердце? Какое-то острое и неприятное ощущение, как будто сосет под ложечкой.. До отхода автобуса еще три часа, только в штаб нужно ехать сразу, отметиться, а то не будет места. А потом можно пойти погулять, чтобы не толкаться в крошечной приемной штаба.

В булочной неподалеку, где еще и молочными продуктами торговали, стояла на прилавке такая забытая в Москве роскошь, как простокваша, кефиры разной жирности, и хлеб был с утра свежий, и булочки.. И все это – за обычные советские рубли, без всяких там талонов. Определенно, киевляне ели лучше, чем москвичи.

— Коша, еще кефирчику хочешь?

— Спасибо, милый.. кофейку бы попить..

И кофе был чернее и крепче, чем в Москве (где ходила шутка по поводу наливаемой в общепите из огромных кастрюль жидкости: «Если это кофе, то дайте мне чай, а если это чай, то дайте мне кофе!»). Вот еще коньячка бы в Зону купить, да – черт бы их побрал, перестроечников! – антиалкогольные законы действуют по всей стране, и Киев – не исключение. Следовательно, спиртное начнут продавать только после двух, а по блату взять негде: нужных знакомств у нас здесь нет.

— Вот видишь, Вовка, не надо было вчера допивать вторую бутылку..

— Коша, а ты подметила закономерность: все, что есть, всегда выпивается? Да ладно, тем лучше, значит, пить в Зоне не будем..

Верится с трудом..

Кооперативный туалет на Крещатике находился в глубине очаровательного садика, где можно было спокойно курить. Пребывание в благоустроенном сортире стоило 10 копеек, их нужно было опустить в прорезь турникета, и после проникновения в зеркально-кафельную нирвану ответственная дежурная отматывала для вас ленту туалетной бумаги.. Умывшись с дороги и слегка подкрасившись, я почувствовала себя немного лучше, вроде бы нервная дрожь прошла.

* * *

В Правкомиссии все было по-старому, кроме одного. В телетайпной сидела телетайпистка. Значит, теперь я делю с ней помещение.

Телетайпистка Таня, из Киева, ростом мне в подмышку, дырявила мозг стуком клавиш и при этом смотрела чистыми круглыми глазами. В них отражалось неприятие. То есть инструкции от Валенко и Чернина она получила, база отношений со мной была ими заботливо создана. Лет тридцати, Таня к тому же считала меня соплячкой, что не замедлило привести к конфликту. Впрочем, на сей раз конфликт оказался для меня эпохального значения. Интуитивно и абсолютно неожиданно для самой себя в ответ на ее очередную фразу о ненавистных москалях я заорала, да как грубо! Я осаживала зарвавшуюся Таню с ее неуместным шовинизмом на понятном ей языке – а внутри стучало: «Боже, стыд какой! Откуда у тебя такая лексика?! Как ты вообще можешь так разговаривать с людьми?!» – и вдруг я заметила, что круглые птичьи глаза Тани начали теплеть. После этого случая она, кажется, не только меня зауважала, но и – мистическим образом, не сходя со своего телетайпного места, – полюбила тем странным типом любви, переходящей в обожание, доселе мне незнакомым, который я встретила в этой новой зонной жизни и никак не могла для себя определить. Такой, например, была любовь сотрудников отдела к Валенко.. Преданная любовь к сильному.

Скорее обескураженная, чем довольная победой, остаток совместного нахождения в телетайпной я была приговорена слушать душераздирающие истории Таниной жизни. Она обитала в киевской хрущобе и делила десятиметровую комнату с родителями и девятилетней дочкой, отец пил, мать болела, муж гулял и ушел, когда девочке было два года. Ее чернобыльские жилищные условия мало отличались от киевских, зато здесь она была сама себе хозяйка, от семейства отдыхала, да и зарплату с прежней сравнить нельзя..

Надо же, думала я, кивая и хмыкая, нужно, оказывается, наорать на человека, чтобы он начал тебя уважать. В глаза заглядывает, прямо как побитая собака. Да и Чернин после истории с «записыванием» отстал, только зыркает злобно, но не измывается в открытую, как на прошлой вахте. Что за феномен такой чернобыльский?..

* * *

В наше отсутствие дом стараниями Галвиня содержался в образцовом порядке. Он и полы мыл, и влажную тряпку положил на пороге. Правда, в доме до сих пор не было стола. Поэтому мы сидели на кухне за финской мойкой. Сидели вчетвером: Володя, Галвинь, я и Дима Благоев. Благоева, болгарина с пропорциональной фигурой, с угадывающимися под спецодеждой крепкими мышцами, черными с проседью волосами и жгучими черными глазами на довольно красивом лице, я видела впервые. Поворачиваясь к нему то в фас, то в профиль, я чувствовала его проникающий (как радиация, каламбурила я про себя) взгляд. И еще, опять же про себя, думала, что он – интересный мужчина, несмотря на акцент, и если б не Володя.. Наверное, по мере поглощения разведенного спирта из красных с белым чашек эта мысль все отчетливее проступала на моем лице, потому что Благоев явно все более старался говорить интересные вещи.