Гонец в преисподнюю

3 «Вот кто у нас есть!»

Фудзи ждал меня на улице.

Он не сразу заметил, что я уже вышел, поскольку маска затрудняла боковой обзор. Я не торопил его, с интересом — и определённым раздражением! — наблюдая за происходящим. Уверен, Фудзи был первым безликим во всей Чистой Земле, да и просто первым слугой, если честно, который ожидал возвращения господина так, что ему можно было позавидовать, — и не меньше, чем самому господину.

Есть в лапшичной он не мог по понятным причинам. Да и я бы такого не позволил! Поэтому дядюшка Ючи выносил ему на улицу, к порогу заведения, складной матерчатый табурет, позволяя сидеть сбоку от входа, под фонарём и вывеской. Следом дядюшка выносил миску с разными кушаньями — за счёт заведения! — и специальные палочки для еды, в полтора раза длиннее обычных.

Фудзи, не торопясь, подхватывал этими палочками кусочки свинины, угря или маринованных овощей — и отправлял в круглый, разинутый рот карпа, в смысле, внутрь маски, и дальше, в свой собственный безгубый рот, невидимый для зевак.

Если Фудзи хотел пить, он пил через соломинку. Соломинка также помогала ему справляться с супами и бульонами.

Зеваки радовались, хлопали в ладоши. Время от времени дядюшка Ючи обходил толпу, держа в руках поднос с горячими пирожками, и десяток-другой пирожков всегда обретал новую судьбу, а проворный хозяин лапшичной уносил в рукаве горсть медяков.

Я слышал, как он тайком просил Фудзи не спешить и есть помедленнее, чтобы все могли как следует насладиться невиданным зрелищем.

Сейчас Фудзи уже насытился. Сейчас он курил.

Да, курил, подлец.

Трубку ему в начале лета подарили мальчики начальника Канасуку. Длинный бамбуковый чубук с мундштуком из латуни был удобен для курения в маске, а в крошечную, тоже латунную чашу вмещалась «горошина» табака. Табаком, кстати, моего слугу снабжали те же мальчики, и каким табаком! — отменным, мелко нарезанным, едва ли не тоньше человеческого волоса.

Денег за зелье они не брали. Да и не было у Фудзи денег! А я бы не стал платить, это уж точно.

Дым, выходя изо рта карпа, неизменно приводил зевак в восторг. Каждая струйка, каждое сизое колечко вызывало взрыв радостных воплей и требований повторить. Я как-то спросил Фудзи, не слезятся ли у него глаза, когда дым на выдохе наполняет маску. Слуга ответил, что приспособился выдыхать дым так, что он почти весь движется через искусственный рот наружу, не доставляя курильщику неудобств. Он даже предложил снять маску и показать, как он это делает, да я не захотел.

Вот и сейчас Фудзи дымил, зеваки глазели, а двое здоровенных мальчиков начальника Канасуку, встав по обе стороны моего слуги, покрикивали на особо нахальных:

— А ну отошёл! Кому велено!

— Не приближаться!

— Сдай назад! Оттуда смотри!

— Оплеуху захотел?

По большей части они кричали на языке, какого я не знал, — кроме отдельных слов, которых нахватался за это время — но интонации и жесты говорили сами за себя. Мимика и жестикуляция здешних обитателей была гораздо выразительней, чем то, что считалось допустимым в Акаяме.

Признаюсь, поначалу я вообще не мог понять, что происходит. Стоило мне куда-то выйти в сопровождении Фудзи, как неподалёку тут же объявлялась парочка, а то и троица татуированных здоровяков. В первые дни они старались быть незаметными, передвигаясь на полусогнутых, смиряя лужёные глотки и вжимая головы в могучие плечи. Но вскоре бросили тщетные попытки стать невидимками — и шатались за нами просто так, не скрываясь.

Когда я был рядом со слугой, они близко не подходили, лишь приветствовали с почтительного расстояния:

«Доброго здравия, начальник!»

Но стоило мне зайти в лавку, управу или харчевню, как мальчики мигом оказывались рядом со скучающим Фудзи, заговаривали с ним о пустяках — и зорко поглядывали по сторонам, отгоняя любопытных, рискнувших подойти слишком близко.

Если честно, это лишь увеличивало количество любопытных. Они толпились в отдалении, тоже пытались заговорить с Фудзи, случалось, что кидали ему под ноги мелкие монеты, пачки табака и рисовые колобки, завёрнутые в промасленную бумагу, как уличному фокуснику во время удачного выступления, и горланили всякую чепуху.

В Акаяме такое поведение горожан было бы решительно невозможно.

Загадку я решил не сразу, но всё-таки решил. В Чистой Земле каонай были презреннейшими из презренных, и это длилось уже сотню лет. Брезгливость и омерзение, а случалось, что и жгучая, не имеющая разумного объяснения ненависть по отношению к безликим впитывались с детства, пускали корни, врастали в разум и сердце — и отравляли любой взгляд, брошенный в сторону существ без лица. Так или иначе, мы время от времени сталкивались с каонай и знали, кто они и за что наказаны высшим промыслом.

Здесь же, на Окинаве, как и во всём королевстве Рюкю, мой безликий Фудзи был не одним из многих, а первым и единственным. Всё, что представляет из себя немыслимую редкость, привлекает внимание и вызывает уважение. Презрение к каонай не успело как следует укорениться в душах местного населения, — да что там! Оно ещё и не родилось-то как следует! — и его место сейчас занимал интерес, подпитываемый природным любопытством.

«Вот кто у нас есть! — думали окинавцы, глазея на Фудзи в маске и мечтая увидеть его без маски, чтобы потом поделиться с соседями заветным ужасом. — Никогда такого не было, а теперь есть! Мы теперь ого-го! Вот счастья привалило! И хозяин у него никто иной, как глава службы… ну, этой, как её?! Ага, Тунца-и-Демона! Нет, Сардины-и-Тигра! А, вон же эмблема на одежде, рядом с журавлём! Карп-и-Дракон, как мы могли забыть…»

Если верить женщинам семьи Канасуку, я был местной достопримечательностью, чем-то вроде замка Сюри или «Храма-над-волнами», и сделал то же самое с Фудзи. А может, и наоборот, не знаю.

Кстати, о женщинах семьи Канасуку.

— Иди за мной! — приказал я слуге.

И мы двинулись по улице в сопровождении редеющей толпы.