Гонец в преисподнюю

2 Труп за кормой

— Смерть, — глубокомысленно заметил капитан, приканчивая вторую порцию пшеничной лапши, — это всегда головная боль.

Он ударил кулаком по столу:

— Всегда!

— Ну, не знаю, — Широно почесал в затылке. — Как по мне, умер, и плевать. Лежишь себе холодненький, и в ус не дуешь. Пусть у других голова болит…

— Я про других и говорю, пустая ты башка! — вызверился на него капитан. — Про себя говорю! Тебе-то что, а у меня матрос умер. Время к отплытию, а я не знаю, сколько ещё в порту проторчу!

— Такой ценный матрос? — удивился я. — Без него не отплыть?

И разлил остатки саке по чашечкам.

Эту лапшичную присмотрел Широно. Вы будете смеяться, но хозяина звали Ючи, и даже дядюшка Ючи, как в Акаяме. И лапша здесь была отличная, только по большей части со свининой, чего в Акаяме днём с огнём не сыщешь.

Когда корабль, на котором мы прибыли на Окинаву, вновь и вновь приходил в порт Нисимура, — с товаром или пустой, готовый к загрузке — Широно с капитаном встречались в лапшичной дядюшки Ючи-второго за чашкой саке, как закадычные Друзья.

Время от времени я составлял им компанию.

— Дерьмо-матрос, — капитан уныло махнул рукой.

— Я бы и плюнул, да не могу. Вернусь в Кагосиму, с меня отчёт спросят.

И в три глотка выхлебал жирный бульон, оставшийся после того, как лапша была съедена. В бороде капитана застряли лохмотья водорослей и зелёного лука.

— Отчёт?

— За каждого нашего, умершего на Окинаве, надо отчитаться. Лучше, конечно, привезти тело и предъявить чиновнику по торговле. Да как его довезёшь, по такой жарище? Завоняет мне весь корабль…

Капитан залпом допил саке.

— Соли закупи, придурок, — предложил Широно. — Княжеского сына в соли хранили. Подпортился сильно, врать не стану, но для опознания сошло.

— Сам придурок! — огрызнулся капитан. — На соль деньги нужны. Я свои выкладывать не стану, а казённых — не положено. Разве что сунуть в бочку с морской водой? Сказать по правде, если мне в дзайбан-бугё не выпишут бумагу о смерти, так повезу, куда я денусь?

Сегодня капитан разоделся, как на праздник. Длинное, ниже колен, верхнее кимоно — темно-синее в светлую полоску; из-под него видны края нижнего кимоно цвета сухого песка. Штаны широкие, с завязками на щиколотках, — не самурайские хакама, но что-то похожее. И даже платок на голове завязан так, что смахивает на чиновничью шапку не пойми какого ранга.

Я всё ломал голову, с чего бы такая красота. Теперь понял — он за смертной грамотой собрался, в управу, вот и вырядился. Небось, и взятка позвякивает в рукаве: столбик монет, завёрнутый в бумагу. А что пьяный придёт, так это правильно — увидели бы трезвого, заподозрили бы неладное. Без взятки долго тянуть будут.

— Убили матроса? — спросил я. — Фуккацу?

И с опозданием понял, какую глупость я только что ляпнул. Служебный интерес, как чрезмерно горячий наездник, вскочил на мой язык и погнал галопом по бездорожью. Случись фуккацу, капитан собрался бы не просто в дзайбан-бугё, а ко мне лично, за грамотой, и не в лапшичную, а в управу.

Широно провёл бы допрос, всё чин чином…

— Животом он маялся, — капитан сделал вид, что не заметил моей оплошности. — Два дня кровавый понос, и всё, отмучился. Я боялся, что команда заразу подхватит. Хвала милосердной Каннон, обошлось…

— Хорошо, что обошлось, — глубокомысленно заметил я.

Два месяца, представляете? Два месяца, нет, даже больше двух месяцев прошло с того фуккацу, какое подарило мне слугу Фудзи, и всё это время я маялся бездельем. Лето близилось к концу, мы пережили один тайфун, подкравшийся с востока от острова Минамидайто, — шторм, ливень и ураганный ветер, после чего я по достоинству оценил каменные дома и черепичные крыши, и даже известняковые стенки, затрудняющие въезд в ворота, стали казаться мне чуть ли не родными! — а так, кроме тайфуна, и вспомнить нечего. Ран зачастила в город за покупками, скрашивая скуку поездками в паланкине, Широно через день таскался в игорные дома, — играл по маленькой, заранее предупреждая бросальщика костей, что пришёл не за деньгами, а за удовольствием! — а я дошёл до того, что сидел сиднем рядом с архивариусом Мияги, когда он зачитывал юному Хисатаке уложения и сведения из дел минувших дней, и слушал с таким вниманием, словно опять стал младшим дознавателем. Позор!

Только скучать одному в кабинете было ещё тоскливее.

— С другой стороны, — заметил капитан вдвое глубокомысленней, чем тогда, когда он говорил о смерти, — побег ещё хуже. Это уже не просто головная боль, но ещё и шишка в заднице. Кровью просрёшься, пока разберёшься.

— Побег? — удивился я.

— Какой ещё побег? — подхватил Широно. — Откуда?

Ход мыслей капитана был для нас загадкой.

— Умер — ладно, — пояснил капитан, жестом показывая дядюшке Ючи-второму, что желает третью порцию лапши. — А если сбежал? Тело в управу не предъявишь, грамоту не спросишь…

— Да кто же сбежал?!

— Матрос.

— Какой матрос? Который умер?

— Тупицы, — грустно заметил капитан. — Чурбаны дубовые, сучковатые. Если он умер, куда он теперь сбежит? В преисподнюю?! Совсем помешались со своим долбаным фуккацу! В прошлом году у меня матрос сбежал, зимой, прямо с корабля. Здесь, в Нахе, и смылся, гадёныш…

Мы ждали продолжения.

— Тела у меня нет, — развивал мысль капитан. — Грамоты о смерти нет. Напиши я в отчёте о побеге, с меня в Кагосиме голову снимут и к пояснице пришьют, лицом назад. Не досмотрел! Не любят чинуши, чтобы наш брат чистоземелец своей волей по Окинаве шастал, без особого дозволения. Он, сукин сын, сбежал, а мне куда бежать? Что делать?!

— Причина побега? — деловито спросил я. Плевать я хотел на причину. Просто хотелось чем-нибудь разум занять.

— Любили его очень…

Капитан подмигнул нам обоим по очереди: мне — левым глазом, Широно — правым. Вышло жутковато.

— Прямо на корабле и любили, с самого начала. Сперва в трюме, а потом и на палубе, не таясь. Он уж и не хотел, и вырывался, а матросня лезла.

Слово «любили» в устах капитана прозвучало, как наигрубейший его вариант, употребляемый в дёшёвых борделях, где разрешается всё, недозволенное в иных местах, — анадараке нисуру, «покрывать дырами».

— Я и бранился, и бил их смертным боем, и грозил. А они… Только отвернусь, тут уже и любовь в полный рост.

Он ударил кулаком по столу. Посуда с грохотом подскочила.