Гонец в преисподнюю

Глава седьмая Переполох в бамбуковой роще

1 Встреча друзей — радость сердец

Беглянка-лошадь обнаружилась снаружи, привязанная к воротному кольцу. Кобыла глядит на меня то ли виновато, то ли с укоризной, и тихонько фыркает. Какое, однако, верное и преданное животное! Само вернулось, само себя к воротам привязало, чтобы вновь не убежать с перепугу.

Мало ли что тут у вас ещё случится?

Вскоре я уже еду верхом в известном мне направлении. Да, именно так: направление мне известно, а реальный путь через город я знаю лишь на словах. Вы когда-нибудь ездили по ночным улицам Нахи, плохо зная город? То-то же! Даже если улица выбрана удачно и ведёт примерно туда, куда нужно, можно не сомневаться: в самый неподходящий момент она свернёт туда, куда совсем не нужно.

Без знания конкретных ориентиров пропадёшь.

Ориентиры я запомнил. Но поди-ка распознай их в темноте! Фонари? Поначалу они выручают меня. По мере приближения к окраине фонари попадаются всё реже, а там и вовсе пропадают. Спасает луна — её монету лишь слегка надкусил, проверяя на подлинность, недоверчивый демон-меняла — и россыпи тускнеющих звёзд. Впрочем, когда я добираюсь до ветхого горбатого моста через маловодную речушку — предпоследний ориентир! — небо начинает сереть в предчувствии скорого рассвета.

Последние хибары остаются позади.

Копыта выстукивают на досках тревожный ритм. Доски отчаянно скрипят, мост шатается, лошадь в испуге всхрапывает. Мне стоит немалого труда удерживать её в повиновении. Свалиться в реку я не боюсь — как ни шаток мост, им, вне сомнений, пользуются. И перила имеются, это хорошо. Куда больше меня беспокоит производимый шум: оповещать заранее о своём прибытии не входит в мои планы.

Мост заканчивается, кобыла успокаивается.

Теперь копыта тихо ступают по влажной глинистой почве. Ага, помню: наискосок пересечь пустырь, справа — заброшенный храм. Есть храм? Есть, вижу смутные очертания — последний ориентир. Слева под зябкими порывами ветра шелестит бамбуковая роща.

Теплится надежда, что шелест заглушит звуки моего приближения.

У края рощи растёт старая ива. Я спешиваюсь, привязываю лошадь к кряжистому стволу. Тропинка? Есть тропинка. Полтора десятка шагов, и она разделяется: правая тропа ведёт к храму, левая — вглубь рощи.

Я сворачиваю налево.

Голоса? Да, слышу голоса.

Прокравшись вперёд, я встаю возле зарослей, удостоверившись, что остаюсь в их тени.

— …заставляет нас ждать. Это возмутительно! Высокий господин Сай Ханэдзи злится. Высокий господин кипит от возмущения.

— Что он о себе возомнил?!

Пусть злится. Предмет его чувств — не я.

Высокий господин явился на встречу не один. На поляне, дальний край которой тонет в предрассветной мгле, присутствуют ещё трое. Двоих я знаю: Гима-сатунуси-пейтин Уруга — надо же, запомнил! — и один из его молчаливых спутников, что сопровождали меня к первому министру. Разодеты они так же, как при нашей первой встрече, в отличие от высокого господина, который сменил наряд на более скромный, тёмных тонов.

Тень от широкополой соломенной шляпы, заменившей голубой тюрбан, скрывает лицо Ханэдзи. Не скажу, что это делает его неузнаваемым.

А вот и третий спутник. Как там говорил Катацумури-третий?

«Худой. Жилистый. Крепкий».

Все три слова полностью подходят этому человеку. Вспоминается также описание таинственного незнакомца, который встречался в харчевне с Фудзи, чтобы договориться о преступном фуккацу:

«…Кутался в накидку с капюшоном, прятал лицо. В присутствии хозяина молчал. Не такой мускулистый, как остальные двое. Можно сказать, худосочный…»

И это описание ему подходит. Накидка с капюшоном в наличии. Лицо он, правда, сейчас не прячет — здесь все свои. Включая того, кто опаздывает на встречу.

«Дерётся, как демон! Быстрый, зар-раза…»

Может, и демон; может, и быстрый. Но от камня, прилетевшего из темноты, не увернулся. Свежая повязка скрывает отметину на скуле, оставленную броском Манци.

Ты, убийца. Ты воткнул шило в сердце несчастной госпожи Минчу. Ты пытался задушить госпожу Ифу — и задушил бы, если б не явление её похотливого зятя. Ты ударил ножом Фудзи — и лишь по воле случая потерпел неудачу…

Глаза мои привыкли ко мгле, или небо посветлело, — так или иначе, выясняется, что на поляне присутствуют ещё люди. Они не прячутся, просто стоят поодаль, переминаясь с ноги на ногу, сливаясь с шелестящей стеной бамбука и ранними тенями.

Четверо носильщиков.

Рядом с ними виднеются очертания стоящего на земле паланкина. Ну да, не пешком же сюда пришёл высокий господин Сай Ханэдзи? И не верхом прискакал. Носильщики, думаю, личные, доверенные — не наёмные из-под моста через Кокубу.

Меняет это что-нибудь?

Нет, не меняет.

— …и где же этот!..

— …Уважаемый человек, хотели вы сказать?

— Что?!

— Я здесь, господин Ханэдзи.

От неожиданности толстяк подскакивает, как ужаленный.

— Я же предупреждал! — шипит он. — Без имён!

Гура-Уголёк в ответ лишь пожимает плечами. «А что тут такого? — говорит его жест. — Тут все свои, верно?»

Надо отдать должное главарю разбойников: его появление проморгал не только я.