Гонец в преисподнюю

3 Покаяние Фудзи

Я солгал вам, господин.

Мне нет прощения. Смерть — мельчайшее из наказаний, каких я достоин.

При первой встрече я сказал вам, что я — Ху Цзя из Сямыни, мебельщик и судовладелец, который незаконно приплыл с материка на Окинаву, намереваясь совершить преступное фуккацу.

Из всего этого правда — только намерение.

Моё имя — Лю Фань, я составитель и толкователь календарей. Я родился и прожил долгую жизнь здесь, на этом острове, в деревне Кунинде, которую вы зовёте Кумэмурой, служа в деревенской управе. Лю Синь, производитель бумаги и чернил, кого вы, господин, зовёте Рюсэном, — мой племянник. Лю Хо, ваш секретарь, — мой внучатый племянник.

Покойная Минчжу, убитая в базарный день, — моя несчастная жена.

Вместо меня родственники похоронили гроб, полный травы. О, лучше бы моё тело лежало в этом гробу, стократ лучше! Тогда я не испытывал бы таких страданий.

На допросе я испугался сказать вам всё это, открыть душу. Клянусь, я боялся не за себя, — мне уже было нечего терять. Я опасался за семью, полагал, что узнав о моём преступлении, вы начнёте преследовать их всей мощью закона Чистой Земли. Позднее, узнав, что ваши законы не трогают членов семьи человека, решившегося на корыстное фуккацу, я решил было открыться вам, но снова испугался, сильней прежнего.

Вы спросите, чего я боялся?

Презрение соседей, какое непременно бы обрушилось на семью Лю, как только люди прознали бы о случившемся, — страшная кара. Жизнь в Кунинде превратилась бы в мучение для моих близких. Они были бы вынуждены переехать на другой остров Рюкю, где их никто не знал бы, или даже в Поднебесную, утратив уважение окружающих и бросив всё, что нажили поколениями.

Страшная участь, и всё из-за меня, глупца!

Да и как я мог после честного признания предстать перед женой в этом ужасном облике? Это убило бы её верней шила, вонзившегося меж рёбрами.

Когда я узнал о смерти Минчжу, моё сердце облилось кровью. Вы, должно быть, видели, господин, что со мной творилось, как я лгал, что болен, желая остаться в управе. Оказавшись дома, пусть даже у ворот, я едва не упал без чувств. Каждый миг был пыткой, каждый вздох разрывал грудь на части.

Когда же я узнал, что мою жену убили, — вне сомнений, из-за меня! — моё сердце сгорело в костре ненависти к самому себе. Я сказал вам, что заболел? Болезнь — пустяк, пылинка в сравнении с той лавиной, что обрушилась на меня. Да я тысячу раз умирал заживо, желая последовать за Минчжу, и не мог умереть!

Лучше бы убийца зарезал меня этой ночью. Лучше бы я бездыханным упал на дно выгребной ямы, а душа моя отправилась в ад грязи и нечистот.

Стократ лучше! Тогда бы мне не пришлось каяться перед вами, задыхаясь от стыда.

Простите, господин. Сейчас я продолжу.

Благодарю вас, господин Широно. Чашка с водой — то, что сейчас просто необходимо. Вы очень добры ко мне, недостойному.

Высокий господин Сай Ханэдзи — он и есть лысый толстяк, которого я упомянул в показаниях на допросе. У меня не хватило сообразительности изменить его внешность. Позже я надеялся, что вы никогда не встретитесь с первым министром, и моя обмолвка никому не навредит. Да и мало ли в Нахе лысых толстяков? Но именно с ним я договаривался о преступном фуккацу.

Мы знакомы. Во время одной из деловых встреч, точнее, на званом ужине после встречи я выпил лишнего — и признался ему, что дорого заплатил бы волшебнику, который позволил бы мне заснуть в старом, больном, изношенном теле, а проснуться уже в молодом и полном сил.

Полагаю, министр запомнил мои слова. Вскоре он предложил себя на роль доброго волшебника. Я понимал, что кроме платы, — она и вправду оказалась немалой! — я, как незаконный перерожденец, всегда буду в кулаке у высокого господина Ханэдзи. К моему стыду, колебался я недолго. Зависимость от первого министра — это же рай в сравнении со смертью?

Рай оказался преисподней.

На допросе, господин, я упомянул лысого толстяка, не назвав его по имени, затем парня, чьё тело сейчас ношу, и двух татуированных слуг, похожих на борцов. К сожалению, я промолчал о том, что в кабинете, где случилось моё злосчастное перерождение, стояла ширма, а за ширмой кто-то сидел и наблюдал за происходящим. Я не видел человека за ширмой, но глубоко убеждён, что там находилась госпожа Ифа, жена — с недавних пор вдова! — начальника Канасуку.

Это её мальчики притворились слугами, а позднее охраняли меня и намеревались убить.

Я всё рассказал, господин. Во всём признался.

Делайте теперь со мной, что хотите.

Хуже, чем есть, уже не будет.