Цена доверия

Глава 30

Сколько себя помнила, Айрил готовила документы всю свою жизнь — сначала при своём отце, который вёл записи, управляя своей небольшой базарной лавочкой, потом здесь, уже на заставе, куда её взяли писарем семь лет назад, когда отец умер зимой от лёгочной хвори и Айрил не знала куда податься и чем заняться. За эти годы, проведённые на заставе, она научилась смотреть на служивших здесь не так, как обычно они смотрели сами друг на друга, а как человек, который записывает каждое слово за говорящим и потому невольно замечает за ними то, на что сами говорящие не обращают внимания.

Ердена она научилась уважать и довольно высоко ценила — не той почтительностью, что обычно положена коменданту исключительно по занимаемой им должности, а намного иначе и глубже. Айрил видела, сколько бумаги он мог перевести, переписывая слово за словом, прежде чем остаться довольным найденной формулировкой, и понимала, что эта его дотошность — вовсе не форма занудства, а словно проявление его заботы о людях, чья судьба порой зависела от точности применённого комендантом слова в отчётах и прочих документах. Она также видела, что его одиночество было осознанным выбором, сделанным им однажды и с тех пор поддерживаемым исключительно усилием воли, и по всей видимости это усилие в последние дни, впервые на её памяти, начало давать слабину.

Джарггала она знала как человека, которого легко можно было бы недооценить, если судить только по его внешней небрежности, довольно часто проявляемой им в повседневности — циничного, любящего всякие мелкие вольности вроде подарка в виде вяленого мяса, курта или табака от мелких торгашей, но при этом обладавшего тем видом практической служебной честности, что бывает поважнее любой иной показной безупречности. А после того как она узнала о его признании коменданту, которое он сделал несколько дней назад будучи наедине с Ерденом, Айрил в очередной раз пересмотрела своё мнение о Джарггале, соотнося его с тем самым уважением, что не принято выражать вслух, держа при себе.

О караванщике Факире она думала со сложными чувствами, ведь он по сути был для неё незнакомцем, оттого в её суждениях не было ни капли осуждения, но и сочувствием называть это было никак нельзя. Она достаточно долго вела документы заставы Дымчатого Перевала, чтобы знать: почти каждый человек хоть раз в жизни да и выбирал возможность не задавать вопрос, ответ на который был бы неудобен, и Факир не был ни первым, ни последним в этом смысле. Но несмотря на это она всё же записывала его объяснения только сегодня утром у камня весов и явственно слышала в его уставшем старом голосе слой честности, что позволил ей поверить в то, что купец достаточно искренен и не пытается с помощью лжи или полуправды вывернуться, понимая, что часть ответственности лежит полностью на нём.

Данияра она и вовсе поначалу приняла, как и все присутствовавшие, за простого охранника караванного груза, но уже после его первой же бесстрастной речи, произнесённой у камня весов, испытала нечто похожее на смешанное профессиональное восхищение, разбавленное большим бурдюком тревоги. Айрил сама всю свою жизнь привыкла работать над точностью записываемых ею формулировок в документы Дымчатого Перевала и за семь лет службы научилась ценить не только свои навыки, но и чужое мастерство в таком деле, несмотря на то, что действия и документы Данияра были в данном случае направлены против интересов заставы. Его встречный протест, который она перечитала несколько раз, практически был составлен безупречно — в нём не было ни одной лишней запятой, ни одного ненужного слова или пространной формулировки, за которое можно было бы хоть как-то уцепиться, чтобы отклонить его рассмотрение. Противостоять такому опытному человеку означило в их ситуации только одно — потребуется от всех на заставе работать вдвое, а может и вчетверо, тщательнее установленных на заставе обычных стандартов, и часть личности Айрил — та, которая в своё время восхитилась условиями службы и полюбила досмотровую работу с текстами различных документов больше, чем конечный результат — находила в данных сложившихся обстоятельствах какое-то мрачное удовольствие.

Что касается начальника гарнизона заставы Батыра, то она старалась не думать о нём слишком долго, но вовсе не потому что обычно вообще не думала о Батыре, а потому что полёт её мысли в эту сторону она тщательно контролировала, не позволяя им ничего лишнего, чтобы они не смогли хоть как-то отразиться на её лице, особенно в те ситуации когда он появлялся рядом с ней. Но Айрил, конечно, не могла не отметить суровость и опытность Батыра, двенадцать лет службы которого в досмотровой службе выработали в нём вымуштрованную размеренность и основательность, с которой он, как правило, расставлял посты и разговаривал с младшими бойцами, краткость докладов, когда он заходил к Ердену, и вот уже сколько зим сдерживаемый им интерес, так и не позволивший ему начать с ней разговор, который вряд ли хоть как-то касался их общей службы. Она чувствовала и знала за ним этот интерес, но тем не менее держала уже саму себя в руках, как привыкла держать драгоценные записи внутренних протоколов или прямых распоряжений Ердена, словно подшивая их в отдельную папку, которую не должны были увидеть ни Батыр, ни кто-либо ещё, но к которой она возвращалась время от времени.

Впрочем, в сложившейся ситуации все эти мысли здесь и сейчас, несомненно, отступили на второй план, ввиду срочности самого дела, стоящего перед их досмотровой службой. Непосредственно Ерден дал ей чёткую задачу — составить встречное донесение в Куорлу и она взялась за её исполнение с той же собранностью и методичностью, с какой готовила документы по изъятию груза в караване Факира до самого утра бралась, перед которой даже накопившаяся усталость последних дней была чем-то незначительным и не требующим хоть маломальского внимания с её стороны.