Страница 60 из 124
Гуров кивнул, делая глоток воды. Он не испытывал триумфа. Только холодное удовлетворение от того, что гипотеза, выстроенная на косвенных уликах, нашла материальное подтверждение. Волос. Микроскопический, невидимый глазу след, который Рыков оставил, когда наклонялся над телом Корнеева, возможно, проверяя пульс. Криминалистика превращала предположение в факт. Алгоритм следователя, основанный на анализе и поиске нестыковок, выдал правильный результат. Но сейчас важнее было не это. Важнее было то, что происходило в голове у человека за стенкой. Рыков ломался. Но ломался не от страха перед законом — он до сих пор не верил в его неотвратимость. Он ломался от страха быть брошенным. От осознания, что Галкин, система, которая его прикрывала, теперь, скорее всего, будет искать способы от него избавиться. Его предали. Не люди — сама логика системы, в которой он был винтиком. И этот винтик, ставший угрозой, подлежал замене. Гурову нужно было сделать так, чтобы Рыков осознал это полностью. Чтобы страх перед бывшим покровителем перевесил инстинктивное желание молчать.
Перерыв длился двадцать минут. Гуров вернулся в бокс. Рыков вздрогнул, услышав щелчок замка. Его глаза были красными.
— Дмитрий Анатольевич, у нас есть новые данные, — начал Гуров, садясь. Он не стал убирать со стола старые документы. Просто положил сверху еще один лист. — Результаты трасологической и генетической экспертизы. На одежде погибшего Корнеева был обнаружен волос. Не его. Экспертиза установила, что этот волос принадлежит вам. Объясните, как волос с вашей головы оказался на куртке убитого, если вы, как утверждаете, не встречались с ним в день смерти?
Он не спрашивал. Он констатировал. И в его голосе впервые прозвучала неумолимая тяжесть неоспоримого доказательства. Улики могли оспаривать, показания свидетеля — объявить ложными. Но свой собственный волос, свою собственную ДНК, вшитую в шов куртки мертвеца, оспорить было невозможно. Это был физический, материальный след, связывающий его с жертвой. Алгоритм бюрократического прикрытия спотыкался о простой биологический факт.
Рыков замер. В его глазах что-то надломилось. Вся напускная уверенность, все чиновничье высокомерие рухнули, обнажив голый, животный страх. Он увидел не просто обвинение. Он увидел свою фотографию в деле, свою фамилию в приговоре, решетку. Он понял, что это — реально. Что система, в которой он был своим, теперь выплюнула его, как инородное тело, и передала в руки другой системы — судебной. И эта вторая система играет по своим, чудовищно простым и неумолимым правилам: есть улика — есть вина.
— Я.. Я не.. — он задохнулся, слова застряли в горле.
— Вы не что, Дмитрий Анатольевич? — мягко спросил Гуров, наклоняясь вперед. — Не убивали? Возможно. Но ваше присутствие на месте преступления в критическое время, ваши угрозы свидетелю, ваш волос на теле убитого, ваша роль в схеме хищений, от которой он пытался предостеречь.. Все это складывается в единую картину. Картину соучастия в умышленном убийстве из корыстных побуждений. По статье 111 часть 3 это от двенадцати до двадцати лет строгого режима. Вы представляете, что такое двадцать лет в колонии строгого режима для человека, привыкшего к вашему образу жизни?
Он делал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. Не угрожал. Просто информировал. Как врач, сообщающий о диагнозе.
— Но есть нюанс, — продолжил Гуров, меняя тон. Голос стал более нейтральным, деловым. — Вы — исполнитель. Пусть важный, но исполнитель. Организатор, заказчик — всегда выше. И закон это учитывает. Активное способствование раскрытию преступления, явка с повинной, помощь в изобличении организатора — все это является смягчающими обстоятельствами. Иногда — очень существенными. Разница между двадцатью годами и семью-восемью — это вся ваша оставшаяся жизнь. Вопрос лишь в том, готовы ли вы еще верить в то, что человек, который вас послал делать грязную работу, теперь будет вас защищать? Или он, наоборот, заинтересован в том, чтобы вы навсегда замолчали? Подумайте. У вас есть время. Но не очень много.
Он откинулся на спинку табурета, давая Рыкову пространство. Тот сидел, сгорбившись, его дыхание стало прерывистым. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением вентиляции. Гуров наблюдал, как в голове у человека происходит борьба. Инстинкт самосохранения против лояльности, страх перед тюрьмой против страха перед местью Галкина. Но Гуров знал, какой страх сильнее. Тот, что здесь и сейчас, материальный, в виде решетки. А месть Галкина — это абстракция, призрак. И этот призрак становился слабее с каждой минутой, проведенной в этом звуконепроницаемом боксе, в полной изоляции от того мира, где у Галкина была власть.
Прошло еще десять минут. Рыков поднял голову. Его лицо было мокрым от пота, глаза ввалились. В них не осталось ни капли сопротивления. Было только отчаяние и усталость.
— Он.. Он сказал, что инженер вышел из-под контроля, — прошептал Рыков, глядя куда-то мимо Гурова. — Что тот собрал компромат, собирается идти в прокуратуру. Что это угроза всему проекту, карьере многих людей. Что нужно его.. убедить. Я думал, просто припугнуть. Поговорить по-мужски. Когда я пришел.. он уже сидел за столом, с этими бумагами. Он.. он начал кричать, что все знает, что всех посадит. Он бросился на меня.. Я оттолкнул его. Он упал, ударился головой.. Я не хотел! Я просто.. испугался. Понял, что он не придет в себя. Позвонил ему.. Галкину. Тот приехал через полчаса. Осмотрел, сказал: «Теперь надо прятать. И делать это умно». Это он придумал про обрушение. Он все придумал..
Рыков говорил обрывочно, сбивчиво, но картина вырисовывалась четко. Непредумышленное убийство в ссоре, совершенное по глупости и трусости, и затем холодный, расчетливый цинизм Галкина, превративший труп в инструмент для сокрытия хищений. Рыков был пешкой, которую использовали, а когда она стала опасной, попытались вывести из игры. И теперь эта пешка, поняв это, сама указывала на короля.