Страница 2 из 56
— Если он не переживёт один венок, мужем будет слабым, — ответила Альна.
— Даже сильным мужчинам иногда нужен воздух.
— Это пока никем не доказано.
Девушки рассмеялись.
Их собралось шестеро. Вокруг лежали охапки полыни, мяты, васильков и мелких белых цветов. Одна девушка выбирала для венка только светлые, считая их знаком чистых намерений. Другая вплела столько красных ягод, что её работа больше напоминала праздничный пирог.
Илва добавила в свой венок крапиву.
— Чтобы будущий муж заранее понимал, с кем имеет дело, — объяснила она.
— Увидев венок, он сбежит, — сказала Альна.
— Значит, судьба избавит меня от труса.
— А тебе вообще зачем гадать? — спросила одна из девушек у Альны. — У тебя всё давно известно.
— Может, я хочу проверить.
— Тарва обидится.
— Почему?
— Решит, что родовому рушнику ты доверяешь больше, чем ей.
— Так и есть.
— Тогда зачем плетёшь венок?
Альна оглядела собственную работу. Венок был неровным, но крепким. Среди зелёных листьев желтел зверобой и синели три крупных василька.
— Чтобы река не подумала, будто я её совсем не уважаю.
— Очень предусмотрительно.
— Я вообще предусмотрительная.
Илва фыркнула:
— Особенно когда полезла на крышу за кошкой и не смогла слезть.
— Я слезла.
— Тебя снял Арен.
— Значит, всё было предусмотрено правильно.
Подруги дружно застонали.
Альна улыбнулась и опустила взгляд на венок.
Певцы едва ли стали бы сравнивать внешность Альны с первым снегом, драгоценными камнями или молоком — и хорошо, потому что ни одно из этих сравнений ей не подходило.
Волосы у неё были густые, каштановые, с золотистыми прядями, особенно заметными на солнце. Тяжёлая коса доходила почти до пояса. На переносице и щеках рассыпались веснушки, а глаза меняли цвет в зависимости от света: то казались ореховыми, то приобретали зеленоватый оттенок.
Лицо было открытым и живым: чуть широковатые скулы, прямые брови, упрямый подбородок. Когда Альна улыбалась по-настоящему, возле левого глаза появлялась маленькая складка.
Арен обычно замечал её раньше самой улыбки.
Он вообще знал об Альне множество вещей.
Он знал, что Альна не ест подгоревшую корку, но всё равно оставляет её напоследок, будто надеется передумать. Что злится быстро, а прощает ещё быстрее — если человек не пытается выпросить прощение. Что боится грозы, но никогда в этом не признаётся. И что, когда волнуется, перебирает пальцами край рукава.
Сейчас она именно это и делала.
— Он придёт, — сказала Илва.
— Кто?
— Конь. Очевидно же, кого ты ждёшь.
— Я никого не жду.
— Тогда зачем уже третий раз смотришь на ворота?
— Проверяю, хорошо ли они стоят.
— И как?
— Пока держатся.
Илва наклонилась ближе:
— Может, Арен решил, что ему и на праздник приходить необязательно. Рушник уже всё сделал за него.
Альна посмотрела на подругу чуть резче, чем собиралась.
В детстве история с рушником казалась ей красивой.
Родовое полотно хранилось в доме старшей женщины семьи Арена, в тяжёлом сундуке под слоями белого льна и сухих трав. Его разворачивали только в особые дни: при рождении ребёнка, заключении брака или смерти того, чьё имя было на нём вышито.
Никто уже не помнил, кто начал эту работу. Края полотна потемнели от времени, некоторые старые имена почти стёрлись, а новые, по рассказам старших, появлялись сами — иногда медленно, по одному стежку, иногда за одну ночь.
Имя Арена проступило вскоре после его рождения.
Имя Альны обнаружили семь лет спустя, когда рушник достали для похорон его матери.
Она принадлежала другому роду, но её имя лежало рядом с именем Арена. Красная нить входила в узор, похожий одновременно на переплетённые ветви и речное течение.
Старшие женщины увидели в нём брачный знак.
Так, во всяком случае, эту историю рассказывали Альне. С того дня её будущее стало известно всему Велину.
Сначала это её радовало. Арен был старше на два года, умел лазить на самые высокие деревья и однажды ударил мальчишку, который бросил в Альну ком грязи.
Позже выяснилось, что ударил он его потому, что грязь попала ещё и на его новую рубаху. Но к тому времени Альна уже успела счесть происшествие доказательством глубокой преданности.
Они росли рядом.
Привыкли друг к другу.
Велинцы говорили об их свадьбе так, будто она уже состоялась, просто гости пока не успели собраться.
Альна любила Арена — или была почти уверена, что именно так называется чувство, когда ждёшь знакомых шагов, узнаёшь голос среди десятка других и первым делом ищешь человека глазами, входя в переполненный дом.
Но иногда ей хотелось, чтобы он выбрал её сам.
Не из-за красной нити на старом полотне, не по решению родов и не потому, что их общая жизнь уже была расставлена перед ними, словно миски на праздничном столе.
Ей хотелось однажды услышать, что Арен останется с ней, даже если рушник истлеет, а нить исчезнет.
Арен ничего подобного не говорил.
К их будущему он относился спокойно — как к приходу зимы или работе в конюшнях. Всё наступит в положенное время, и тревожиться заранее не имело смысла.
Иногда Альна завидовала этому спокойствию.
— Я не жду его, — повторила она.
— Конечно.
— И на ворота не смотрю.
— Уже нет. Теперь на дорогу.
Альна бросила в Илву васильком.
Та поймала его и торжественно вплела в свой венок.
— Вот увидишь, Тарва пошлёт мне твоего Арена.
— Возвращать будешь сама.
— Сначала проверю, пригоден ли он для хозяйства.
— Для хозяйства пригоден. В разговоре временами бесполезен.
— Значит, идеальный муж.
На этот раз Альна рассмеялась вместе со всеми.
Когда смех утих, она снова посмотрела на дорогу.
Ворота по-прежнему стояли хорошо.
Арен не появлялся.
• • •
Он был в дальнем загоне.
Молодой гнедой жеребец метался вдоль ограды, вскидывал голову и бил копытом по земле. На тёмной шкуре блестела пена. Дышал он тяжело, хотя с самого утра его никто не выводил на работу.
Накануне жеребец сорвался с привязи на дальнем пастбище. Нашли его только на рассвете возле старого брода. Верёвка на шее была оборвана, на груди тянулась длинная царапина, а ноги до колен покрывала речная грязь.
Отец Арена первым попытался подойти к нему и едва не получил копытом в плечо.