Красный. Пепел

Глава 18. Возрождение. Часть 2

Евпатий, сын Льва, боярин рязанский, вернулся на пепелище через седмицу после падения города.

Он не знал точной даты. Даты больше не имели значения.

Отряд его — двадцать три человека, всё, что осталось от дружины, ушедшей с ним в Чернигов три месяца назад, — стоял на краю того, что когда-то было Рязанью. Кони всхрапывали, чуя запах гари, и этот запах был таким густым, таким плотным, что его, казалось, можно было потрогать руками. Снег здесь был не белым, а серым, перемешанным с пеплом, и под копытами коней он превращался в грязное, чёрное месиво. Люди молчали. Сам Евпатий смотрел на обугленные остовы домов, на почерневший частокол, на холм, где раньше стоял княжеский терем, и не мог произнести ни слова.

Он уехал отсюда три месяца назад. Уехал с надеждой. Михаил Черниговский обещал помочь. Евпатий верил. Он ждал месяц. Второй. Третий. А потом понял — не поможет. Никто не поможет. Рязань одна. И вот теперь Рязани больше нет.

— Боже мой, — прошептал кто-то за спиной. — Боже мой… Да что ж это такое…

Евпатий не обернулся. Он смотрел на город и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное. Ярость. Чистая, незамутнённая, раскалённая добела.

— Кто? — спросил Евпатий. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Кто это сделал?

— Монголы, — ответил старый дружинник Добран. — Больше некому.

— Я знаю, что монголы. — Евпатий сжал кулаки. — Я спрашиваю: кто именно? Какой тумен? Чей?

Никто не ответил.

Евпатий спрыгнул с коня и пошёл по пепелищу. Сапоги проваливались в золу, перемешанную с подтаявшим снегом. Он шёл мимо рухнувших домов, мимо обгорелых тел, и с каждым шагом ярость его крепла. Но вместе с ней росло и что-то другое. Удивление.

Перед стенами, на подступах к городу, он видел следы чудовищной битвы. Ямы-ловушки — некоторые ещё зияли чёрными провалами, хотя снег уже начал заметать их края. На дне темнели острые колья, обломанные, окрашенные засохшей кровью. Остовы осадных машин — одна лежала на боку, вторая была разбита в щепу. Надолбы — толстые брёвна, врытые под наклоном, — всё ещё торчали из земли, и на некоторых висели обрывки сбруи, вырванные с мясом. А вокруг — повсюду, куда ни глянь, — лежали конские трупы. Многие сотни конских тел, застывших в неестественных позах, уже припорошённых недельным снегом, но всё равно различимых. Один конь так и остался лежать, напоровшись грудью на заострённое бревно. Другой провалился в яму — только задние ноги торчали из сугроба. Третий лежал на боку с переломанными ногами, и вокруг него снег был истоптан десятками копыт.

И повсюду — он не мог не заметить — повсюду, среди руин и конских тел, лежали монгольские трупы. Не десятки. Сотни. Замёрзшие, припорошённые недельным снегом. У кого-то из сугроба торчала стрела с узким бронебойным наконечником. Кто-то так и остался лежать в яме, пронзённый кольями. Кто-то упал лицом в снег, и снег вокруг него был чёрным от запёкшейся крови.

— Добран, — позвал Евпатий. Голос его прозвучал странно — не яростно, а скорее задумчиво. — Ты видишь?

— Вижу, боярин. — Старый следопыт остановился рядом, оглядывая поле. — Их тут… много. Очень много. И кони… гляди, сколько коней. Это не просто оборона была. Это бойня. Они положили их тут не одну сотню. И далеко не две.

Из-за его спины выступил молодой дружинник Ратибор — широкоплечий, с выбитым зубом и вечно хмурым взглядом. Он долго смотрел на поле, на ямы, на конские туши, и лицо его менялось — от ужаса к чему-то похожему на гордость.

— Это ж кто такое устроил? — проговорил он. — Это ж не просто отбивались. Это ж… это ж как на охоте. Заманили, загнали, перебили. Я такого не видел никогда. Это ж какой воевода нужен, чтобы так всё рассчитать? Ямы, колья, надолбы… Да тут каждый шаг продуман. Каждый шаг! Кто это? Кто вёл оборону?

— Не знаю пока, — ответил Евпатий. — Но я хочу знать. И я хочу с ним встретиться.

Добран покачал головой.

— Если он выжил, боярин, — сказал он, — то это тот, за кем стоит идти. Кто бы он ни был.

К ним подошли ещё двое дружинников — старый воин с седой бородой и молодой парень, почти мальчишка. Они тоже смотрели на поле и не могли отвести глаз.

— Я тридцать лет в дружине, — сказал седой. — Был на Калке. Был в булгарском походе. Но такого… такого не видел. Это не бой был, боярин. Это работа. Тот, кто это сделал, знал, как убивать. Знал, куда бить. Знал, как остановит. Я бы так не смог.

— Я бы тоже, — тихо добавил молодой.

Евпатий ничего не ответил. Он дошёл до княжеского терема. На холме, под старой берёзой, темнела свежая могила, припорошённая снегом. Рядом с ней был воткнут в землю меч. Княжеский меч, с серебряной насечкой на рукояти.

Евпатий остановился перед могилой. Долго смотрел.

— Юрий, — сказал он глухо. — Я помню, как ты стоял на стене. Ты сказал: «Возвращайся с войском. Мы продержимся». И я уехал.

Он замолчал. Ветер тронул ветви берёзы, и они заскрипели.

— Я не вернулся с войском. Я вернулся с двумя десятками. Но я вернулся. Я здесь. И я отомщу. Слышишь, княже? Я отомщу. За тебя. За всех. Клянусь тебе. Клянусь этим мечом.

Он перекрестился, опустился на колено, взял горсть земли с могилы и поднёс к лицу. Земля была холодной, мёрзлой, пахла гарью.

— Царствие небесное, княже. Ты честно бился. Теперь наш черёд.

Он поднялся и пошёл обратно.

У края пепелища, там, где начинался лес, его ждал Добран. Старый следопыт сидел на корточках и изучал снег.

— Боярин, — сказал он, поднимая голову. — Гляди.

Евпатий подошёл и присел рядом. Следы. Много следов. Но не беспорядочные, какие бывают, когда люди бегут в панике. Эти следы были организованными. Ровными. Кто-то уводил людей колонной, прикрывая раненых. Кто-то тащил волокуши. Кто-то шёл последним и заметал следы сосновыми лапами.

— Это не беглецы, — сказал Добран. — Это отряд. Небольшой, но хорошо организованный. Смотри, боярин. Здесь шли пешие. Колонной по трое, как дружинники ходят. Не толпой — строем. Здесь кони с вьюками, гружёные. Здесь волокуши с ранеными. И здесь — видишь? — шли последние. Заметали. Заметали умело. Тот, кто это делал, знал, что за ним могут пойти.

Он помолчал, вглядываясь в следы.