Страница 79 из 106
— Но мы не потеряли себя. Мы здесь. Мы живы. Мы дышим. Мы строим. Мы куём оружие. Мы растим детей. Мы хороним мёртвых — и заботимся о живых. Это не бегство. Это возрождение. Воз-рож-де-ни-е. Из пепла. Из ничего. Мы возрождаемся.
Он обвёл взглядом лица. Усталые. Измученные. Но живые.
— Враг силён. Его больше. Я не буду вам врать — их тысячи, а нас пока мало. Нас осталось две с половиной сотни. Из целого города. Но этого достаточно, чтобы начать. Мы уже доказали, что их можно бить. Мы положили под стенами Рязани тысячи их воинов. Слышите? Тысячи! Они не ожидали такого отпора. Они думали, что мы побежим. Что мы сдадимся. А мы не побежали. Мы стояли.
— Стояли! — выкрикнул кто-то из темноты. Кажется, Жданко, и его голос прозвучал как клич.
— И мы будем стоять дальше. Но не просто стоять. Мы будем усиливаться. Мы будем делать их жизнь сложной. Мы будем бить их там, где они не ждут. В лесу. В поле. На переправах. Ночью. Днём. Всегда. Мы будем мстить. И наша месть будет не слепой яростью, а холодным расчётом. Такой местью, которую они запомнят.
Люди загудели. Гул был негромким — одобрительным, глубоким. Кто-то начал хлопать. Один. За ним — второй. Третий.
— Веди, княже! — крикнул Жданко.
— Я поведу. Но мне нужны вы. Каждый из вас. Кто может держать топор — к Тихону. Кто может ковать — к Доброге. Кто может охотиться — к Люту. Кто может лечить — к лекарю. Кто может готовить — к Ульяне. Работы хватит всем. Никто не будет лишним. Никто не будет брошен. А когда придёт время — мы ударим. Не сегодня. Не завтра. Но ударим. Так, что земля задрожит.
Он замолчал. Тишина стояла такая, что слышно было, как осыпаются угли в яме. Потом кто-то начал хлопать. Один. За ним — второй. Третий. И вот уже все, кто мог, били в ладоши. Нестройно, неумело, но искренне. Это была не овация князю. Это была клятва. Клятва выжить. Клятва отомстить. Клятва возродиться из пепла.
На краю лагеря, под старой елью, в отдельной яме сидел Гостомысл. К нему приставили двух человек — из тех, кому Олег доверял безоговорочно. Боярина не пытали, не допрашивали — просто держали, ожидая княжеского суда. Олег решил: судить будет потом. Когда остынет. Когда перестанет видеть перед глазами открытые ворота и холопов Гостомысла, пытавшихся запустить врага в город. Сейчас у него не было времени на суды. Сейчас у него было время только на жизнь.