Красный. Пепел

— Только читаются они плохо. Очень плохо. След путаный. Вон там — видишь? — они разделились на три ручья, а потом снова сошлись. Вон там — прошли по ручью, чтобы сбить со следа собак. Вон там — настелили лапника, чтобы волокуши не оставляли полос. Я сорок лет хожу по лесу, боярин, но такие следы читаю с трудом. — Он покачал головой. — След старый. Седмица прошла. Снег его почти скрыл. Но то, что осталось… работал мастер. Тот, кто знает лес не хуже меня. А может, и лучше.

Евпатий нахмурился. Кто? Кто мог это сделать? Юрий мёртв — он видел могилу. Мирослав? Старый воевода был опытным воином, но чтобы организовать такое… отход с ранеными, с женщинами, с обозом, да ещё и следы запутать так, что лучший следопыт дружины читает их с трудом? Нет, это не Мирослав. Может, кто-то из бояр? Но кто? Гостомысл? Нет, этот трус скорее сдался бы монголам. Кто-то ещё из бояр, но они никогда не были похожи на стратегов, добрыми рубаками — да, но вот так мыслить? Кто-то, кого он не знает? Кто-то, кто появился за те три месяца, что он проторчал в Чернигове, вымаливая войска у трусливого князя?

Олег? Эта мысль мелькнула и исчезла. Нет. Олег — горячий, ярый, вечно рвущийся в драку. О нём говорили: «Олег Красный вспыхивает быстрее соломы». Чтобы он организовал отход? Чтобы он увёл людей? Чтобы он спас? Нет. Это кто-то другой. Интересно, кстати, где Олег, могила был только Юрия, что с ним, пал или пленен?. Это был кто-то, кого Евпатий пока не знает. Но он хочет знать. И он узнает.

— Идём по следу, — сказал Евпатий решительно и поднялся. — Я хочу увидеть того, кто это сделал.

— Если догоним. — Добран тоже поднялся, отряхнул снег с колен. — След старый, седмица прошла. И ведёт он в такую глушь, куда я бы сам не сунулся.

— Догоним. Они в лесу. А лес — не поле. В лесу с обозом быстро не ходят.

Добран кивнул и первым двинулся в лес. Отряд Евпатия, понукая коней, потянулся следом.

Они шли почти сутки. И это оказалось еще быстро, быстро только благодаря Добрану, он со своим неимоверным чутьем и опытом умудрялся находить следы и понимать направление, но все равно, часто останавливался и изучал след. Несколько раз возвращались обратно из тупиков ведущих в болотную топь, припорошенную снегом.

Лес был тих, но не мёртв. В нём чувствовалось чьё-то присутствие — тени между деревьями, шорохи в кронах, ощущение, что за тобой наблюдают. Не враждебно, но пристально. Так смотрит лесной зверь, когда видит человека и решает: свой или чужой?

Евпатий чувствовал эти взгляды кожей — как лёгкое покалывание между лопаток. Сначала он думал, что это просто нервы. Потом заметил: Добран тоже оглядывается. Его цепкие глаза скользили по кронам, по теням между стволами, по едва заметным следам на снегу. Старый следопыт ничего не говорил, но по его напряжённой спине, по тому, как он то и дело клал руку на рукоять ножа, Евпатий понимал: их ведут. Кто-то идёт за ними. Кто-то наблюдает. Не нападает, не выходит, не подаёт голоса — но присутствует.

— Добран, — тихо позвал Евпатий. — Ты тоже это чувствуешь?

— Чувствую, боярин. — Голос старого следопыта был спокойным, но в нём слышалась напряжённая нотка. — Уже час, как чувствую. Они идут за нами с того самого ручья. Я их не вижу. Но они есть. Может, трое. Может, пятеро. Может, больше.

— Почему не нападают?

— А зачем? — Добран усмехнулся. — Мы идём туда, куда им нужно. Они просто смотрят. И ждут.

— Чего?

— Приказа. Или ошибки. Если мы ошибёмся — они ударят. А пока — просто ведут. Как волки ведут стадо к обрыву.

Евпатий поёжился. Не от холода — от ощущения, что за ним следят. Он привык к открытому бою, к честной рубке лицом к лицу. Но это — это было что-то другое. Лесная война. Теневая. Невидимая.

— Как лешие, — пробормотал он. — Их воспитали те кто знает этот лес. Какие молодцы.

— Кто бы они ни были, — тихо ответил Добран, — они знают своё дело. Я сорок лет хожу по лесу, боярин. Но так, как они, не умею. Они движутся бесшумно. Не ломают веток. Не оставляя следов. Я чувствую их только потому, что сам старый. А молодой бы и не заметил.

Он замолчал, вглядываясь в темноту между стволами.

— Они ведут нас. И делают это так, что мы даже не можем понять, куда именно. След петляет. Раздваивается. Исчезает на камнях. Я уже дважды думал, что потерял его. Но каждый раз — вот он, снова. Как будто кто-то хочет, чтобы мы шли. Но не хочет, чтобы мы знали — куда.

Евпатий стиснул зубы. Ему было не по себе. Но вместе с неуютностью в нём росло и что-то другое. Уважение. Те, кто скрывался в этом лесу, знали, что делают. Это была не горстка беглецов. Это была сила.

Однажды из-за деревьев бесшумно вышли люди. Они словно выткались из зимнего воздуха, из серых теней, из самого леса. Серые плащи с бахромой, луки наготове — но не подняты. Лица — спокойные, без страха, но и без наглости. Евпатий насчитал шестерых.

Один из них — жилистый, с обветренным лицом и старым шрамом через всю левую щёку — вышел вперёд. Поднял руку в останавливающем жесте.

— Стой, — сказал он. Голос его был спокойным. — Кто такие? И куда путь держите?

— Я — Евпатий, сын Льва, боярин рязанский, — ответил Евпатий, сдерживая коня. — Со мной дружина моя — двадцать три человека. Мы идём из Чернигова. Ищем тех, кто выжил.

— Зачем?

— Чтобы мстить вместе

Человек со шрамом помолчал, оценивая.

— Жди здесь, — сказал он наконец и опустил лук. — Я пошлю за князем.

— За князем? — Евпатий подался вперёд. — Кто из Ингваревичей выжил? Говори!

— Олег, — коротко ответил человек. — Олег Ингваревич. Жди.

Он развернулся и исчез между деревьями — бесшумно, как и появился.

Евпатий остался стоять, глядя ему вслед. Олег. Младший брат Юрия. Тот самый, кого он помнил горячим и нерассудительным. Неужели это он? Неужели он смог?

Олег пришёл через час.

Он вышел из леса не один — с ним были Жданко, Корней и пятеро лучших дружинников. Вышли так же бесшумно, как и дозорные, но без скрытности. Открыто. Спокойно. Олег остановился напротив Евпатия и посмотрел ему прямо в глаза.

И Евпатий узнал его — не сразу, но узнал. Перед ним стоял человек с холодным взглядом и спокойной речью. Лицо его было усталым — под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, на виске белел свежий шрам, — но в глазах горел огонь. Тот же самый огонь, что и у Евпатия. Огонь мести. Только у Олега он был не яростным, не слепым. Он был холодным. Спокойным. Страшным.

— Ты — Олег? — спросил Евпатий. Голос его дрогнул — не от страха, от удивления.

— Я.