Красный. Пепел

Жданко убежал, грохоча сапогами по бревенчатой мостовой. Олег остался на стене. Он стоял и смотрел на город, который через год должен был превратиться в пепел. Дымы над крышами — серые, слоистые, они поднимались из труб и тянулись к небу, как души ещё не умерших людей. Крик петухов — заливистый, настырный, обещающий утро, которому не будет конца. Стук топора — ровный, размеренный, как сердцебиение. Женский голос, зовущий кого-то. Всё это — всё это — исчезнет.

Нет. Не всё. Я спасу людей. Тех, кто сможет уйти. Тех, кто сможет бить из леса. А для этого нужно, чтобы люди мне верили. А для этого нужно, чтобы они видели: я делаю всё, что могу. Даже если это бесполезно.

Тихона нашли не сразу.

Пристань была местом шумным, суетливым, пропахшим рыбой и смолой — так, что запах этот, казалось, въелся в деревянные мостки навечно, пропитал каждую щель, каждую доску. У воды покачивались лодки — большие, пузатые, с нашитыми бортами, на которых громоздились корзины с уловом, и маленькие, долблёные, лёгкие, как скорлупки, на которых рыбаки выходили на Оку проверять сети. Рыбаки разгружали улов, перекрикивались, торговались с перекупщиками — грузными бабами в тёмных платках, которые щупали рыбу, нюхали, цокали языками и сбивали цену с упорством прирождённых торговок. «Это ж не лещ, это ж одни кости! Глянь, глянь — глаза-то мутные, он у тебя со вчерашнего дня лежит!» — «Глаза мутные, потому что ты, тётка, в них смотришь!» — хохотал рыбак в ответ.

Пахло чешуёй — резко, остро, почти металлически, — речной тиной, сырыми сетями и горячей смолой. Где-то рядом, на берегу, конопатили баржу, и ветер доносил оттуда едкий, но не противный смоляной дух — тяжёлый, сладковатый, обволакивающий. Под ногами хрустели рыбьи кости, обронённые чайками, и Олег невольно смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых досках.

Жданко провёл Олега и Корнея через этот гомон к небольшой избе, стоявшей на отшибе, у самой воды. Изба была добротной, срубленной в лапу, с высоким крыльцом и просторным двором, на котором громоздились штабеля брёвен, досок и каких-то заготовок. Пахло свежей щепой, смолой и рекой — тем особенным смешанным запахом, который бывает только на пристани, где дерево встречается с водой. Под навесом, на деревянных козлах, лежало наполовину обтёсанное бревно — видно, хозяин бросил работу на середине. Рядом валялся топор, воткнутый в чурбак для колки дров, и на лезвии его поблёскивала на солнце капля смолы, как застывшая слеза.

Тихон Ломака оказался мужиком лет сорока, сухим, жилистым, с длинными руками, узловатыми пальцами и вечно прищуренным левым глазом — то ли от солнца, то ли от привычки оценивать ровность доски одним взглядом. Одет он был в простую рубаху с закатанными до локтей рукавами и кожаный фартук, испачканный смолой — чёрные пятна на коричневой коже складывались в причудливый узор. На голове — войлочный колпак, сбитый на затылок. Борода у Тихона была недлинная, но густая, с проседью на подбородке, и в ней застряли мелкие щепки, которые он, кажется, не замечал, — Олег насчитал три, пока шёл через двор.

Увидев князя, Тихон отложил топор — широкий, с длинной рукоятью, отполированной ладонями до блеска, — вытер руки о фартук и поклонился. Не подобострастно, а с достоинством человека, который знает цену себе и своему ремеслу.

— Здрав будь, княже. С чем пожаловал?

— Здрав будь, Тихон. — Олег окинул взглядом штабеля брёвен, и в голове его сами собой защёлкали цифры: кубометры, погонные метры, несущая способность. Он мысленно отмахнулся от этих расчётов. — Вижу, работы у тебя хватает.

— Работы всегда хватает, — усмехнулся древодел. — Было бы кому платить. А так — лежит лес, гниёт потихоньку. — Он кивнул на дальний угол двора, где темнели почерневшие, подёрнутые зеленоватой плесенью брёвна. — Вот, гляди: пять лет лежат. Уже не годятся. Только на дрова.

— Вот об этом и разговор.

Тихон жестом пригласил князя во двор, усадил на лавку под навесом. Лавка была широкой, выскобленной до гладкости, и с неё открывался вид на реку — на медленно текущую воду, на рыбаков в лодках, на чаек, кружащих над пристанью с пронзительными, скрипучими криками. Корней и Жданко остались стоять у ворот, делая вид, что разглядывают лодки. Олег заметил, что Корней скрестил руки на груди и замер — так стоят люди, которые привыкли слушать и запоминать. Жданко же, наоборот, вертелся, как мальчишка, и украдкой кидал камешки в воду.

Пусть слушают. Лишним не будет. Корней, кажется, мужик умный — может, что дельное посоветует.

— Скажи, Тихон, — начал Олег, — ты давно в Рязани живёшь?

— Всю жизнь, княже. И отец мой тут жил, и дед. Мы всегда по дереву работали. Ещё при старом князе Глебе Ростиславиче терем княжеский рубили. Тот, что потом горел. Я тогда мальчишкой был, отцу гвозди подавал. — Он усмехнулся, и в его прищуренном глазу мелькнуло что-то тёплое, далёкое. — С тех пор и работаю. Тридцать лет уже.

— Стало быть, ты город знаешь. И стены его знаешь.

Тихон прищурился сильнее — и без того узкий глаз превратился в щёлочку.

— Знаю, княже. Каждое бревно. Каждую трещину. Я эти стены ещё при твоём отце латал, когда половцы подходили. Тогда, правда, только с востока укрепили — и то наспех, за неделю. А потом бросили.

— Тогда скажи мне честно, — Олег помедлил, подбирая слова. Он не хотел давить. Он хотел, чтобы мастер сам сказал то, что он, Олег, уже видел. — Долго ли они продержатся, если враг подойдёт с осадой?

Тихон помолчал. Снял колпак, почесал голову — жест, который Олег уже видел у Доброги, и вдруг понял: это, наверное, профессиональная привычка. Все мастера чешут голову, когда думают. Снова надел колпак, поправил его, сбил на затылок.

— По-честному, княже?

— По-честному.

— Плохо. — Тихон вздохнул, и вздох этот был тяжёлым, как приговор. — Стены старые. Которые брёвна подгнили — ты и сам, поди, видел. Которые шатаются. Мох между венцами высох — искра попадёт, загорится, как трут. Прошлым летом, в жару, у Фрола-гончара сарай заполыхал — так искры на стену полетели, еле потушили. Я сам с вёдрами бегал. А тут осада. Стенобитные машины. Огонь. — Он покачал головой. — Ров обмелел. Там, где вода была, — теперь по колено. Глина осыпалась. Мальчишки летом туда лазают, раков ловят. Ежели враг с умом подойдёт — за неделю управится. Может, быстрее.

Олег кивнул. Всё это он уже знал. Но одно дело — видеть со стороны, как историк, читающий летописи, и совсем другое — услышать от мастера, который эти стены знает как свои пять пальцев. Это придавало уверенности. Не в стенах — в себе.