Страница 29 из 106
— А почему не чинили? — спросил он.
Тихон вздохнул тяжело, как вздыхают люди, которым приходится объяснять очевидное. Он посмотрел на реку, на чаек, на рыбаков — словно искал у них поддержки.
— Долгая история, княже. Ещё при отце твоём, при Ингваре Игоревиче, хотели стены перебрать. И брёвна заготовили — вон те, что у меня во дворе лежат, это ещё оттуда, — и людей собрали со всего посада. Да только… — он замолчал, подбирая слова.
— Что?
— Серебра не хватило. Тогда война была с черниговскими. Казна опустела подчистую. Князь Ингварь, царствие ему небесное, — Тихон мелко перекрестился, и Олег заметил, что пальцы у него в ссадинах, с чёрной каймой под ногтями, — он хотел, правда хотел. Да бояре отговорили. Сказали: «Потом». А «потом» не бывает, княже. «Потом» — это когда уже поздно.
— А после?
— А после Юрий Игоревич на престол сел. Ему другие заботы были: дань, Орда… то есть, — он осёкся, бросил на Олега быстрый взгляд, — не Орда, а половцы. Ну, ты понимаешь. Так и отложили. До лучших времён.
— А лучшие времена так и не настали, — закончил Олег.
— Так и не настали, княже.
Повисла пауза. Ветер с реки принёс запах смолы и рыбы, где-то на пристани засмеялись рыбаки — громко, раскатисто, и смех этот показался Олегу странно неуместным здесь, в разговоре о гнилых стенах и грядущей войне.
Олег встал, прошёлся по двору. Под ногами хрустела щепа — мелкая, сухая, пахнущая сосной. Он остановился у штабеля брёвен, потрогал одно. Древесина была сухой, звонкой — при ударе костяшками пальцев отвечала чистым, высоким звуком. Хороший лес. Выдержанный. Такой простоит долго — если правильно поставить.
Мысли текли ровно, спокойно — так бывает, когда наконец понимаешь, что проблема не в тебе, а в обстоятельствах. Что ты не безумец, кричащий о тревоге, а просто человек, который хочет довести до конца то, что было задумано задолго до него. Это упрощало задачу. Не нужно никого убеждать в существовании угрозы. Нужно просто напомнить, что стены и так собирались чинить.
Это даже лучше. Я не прихожу с пустыми руками и безумными идеями. Я просто достаю с полки то, что уже лежало там десять лет.
— Послушай, Тихон, — сказал он, поворачиваясь к древоделу. — Я вчера говорил с кузнецом Доброгой. Он поможет с железом для ворот. Сделаем новые петли, новые засовы. Укрепим надвратную башню. Что касается брёвен — ты говоришь, их заготовили ещё при отце?
— Заготовили, — кивнул Тихон, и в его голосе зазвучала надежда. Он оживился, почувствовав, что разговор переходит от жалоб к делу. — Часть, правда, сгнила. Вон тот угол уже трухлявый — пальцем проткнуть можно. Но большая часть ещё лежит. Я за ними присматривал. Сухие, крепкие. Можно пустить в дело.
— А людей? Сколько тебе нужно?
Тихон почесал подбородок, прикинул что-то в уме, шевеля губами. Он считал: плотников — столько-то, землекопов — столько-то, подносчиков — столько-то. Пальцы его шевелились, как будто он уже работал — отмерял, прикидывал, резал.
— Ежели всю стену перебирать — человек пятьдесят. И не на день, княже. На месяц, а то и на два. Это если с умом, если каждый на своём месте, если брёвна подавать без задержки, если погода позволит. Зимой, сам знаешь, земля мёрзлая — рва не выкопаешь. А сейчас — май. Самое время. Земля мягкая, день длинный. — Он вдруг спохватился: — Но это если всю стену. А если только восточное прясло, которое хуже всех, — тогда человек двадцать на седмицу. Управимся.
— Дам, — сказал Олег. — И серебра дам. Не много — казна не бездонная. Но на первое время хватит.
Тихон долго смотрел на него — не как на князя, а как на человека, который только что пообещал то, чего никто не мог пообещать десять лет. Потом медленно кивнул.
— Добро, княже. Только… — он опять замолчал, нахмурился.
— Что?
— Боярин Гостомысл. — Тихон произнёс это имя так, как произносят название болезни — с опаской и отвращением. — Он за постройки отвечает. Все городские работы — через него. Без его слова я и бревна не подниму. Он, вишь ты, любит, чтоб ему кланялись. И чтоб серебро ему в руку.
Олег сжал зубы. Гостомысл. Опять этот краснолицый. Значит, не только в совете сидит и языком мелет, но и реальную власть имеет. И, судя по тому, что сказал Тихон, власть эту использует для собственной выгоды.
А вот это уже серьёзно. Это не просто оппозиция. Это — системное препятствие. И с ним нужно что-то делать.
— Я поговорю с братом, — сказал он. — Юрий Игоревич дал мне право укреплять мой удел. Если Гостомысл будет мешать — пусть пеняет на себя.
Тихон хмыкнул. Видно было, что он не очень-то верит в победу князя над боярином, но спорить не стал.
— Тогда, княже, присылай людей. Я пока брёвна переберу, погляжу, что годится, а что — в печь. И ещё: надобно ров чистить. Тут у меня свои люди есть, землекопы. Они недорого возьмут. По две резаны на брата в день. Работа тяжёлая, грязная — по колено в глине, по пояс в воде. Никто не хочет. Но они возьмутся.
— Добро, — сказал Олег. — Завтра начнём.
Он повернулся, чтобы уходить, но Тихон вдруг окликнул его:
— Княже!
— Что?
Древодел помялся, переступил с ноги на ногу. Видно было, что ему неловко — он не привык говорить слова благодарности, это было не по его части. Он был мастером, не оратором. Вся его благодарность обычно выражалась в ровных швах и крепких углах.
— Ты это… спасибо. Что спросил. Что выслушал. Я уж и не чаял, что до стен дело дойдёт. Думал — так и сгниют, пока враг не придёт. А ты пришёл — и за один разговор всё с места сдвинул.
Олег посмотрел на него — на этого сухого, жилистого мужика с прищуренным глазом и руками, которые могли построить дом, а могли и разрушить, — и вдруг почувствовал что-то, похожее на братство. Не княжеское. Человеческое.
— Дойдёт, Тихон, — сказал он. — Обязательно дойдёт.
На следующее утро Олег собрал людей.
Это было непросто. Посадские не любили, когда их отрывали от дел — у каждого был свой двор, своя скотина, своя пашня, своя работа, которая ждать не будет. Но Жданко постарался: с раннего утра обежал дворы, поговорил со старостами, с десятскими, с уважаемыми людьми. Где уговорил — ссылаясь на княжеское слово. Где пригрозил — ссылаясь на княжеский гнев. Где-то, Олег подозревал, просто пообещал лишнюю резану из княжеской казны.