Красный. Пепел

Глава 5. Защита

Проснувшись на следующий день Олег решил, что пора заняться стенами.

Не потому, что верил в них. Он не верил. Он знал — знал с той холодной, безжалостной точностью, которую дают только годы изучения источников, — что деревянные стены русских городов не устоят против монгольской осадной техники. Камнемёты, зажигательные снаряды, тараны — всё это обрушится на Рязань, и никакой частокол, даже самый высокий, даже в три ряда, не выдержит. Он помнил цифры из летописей: Рязань пала за пять дней. Пять дней — и города не стало.

Стены не спасут. Но их ремонт — хорошее прикрытие. Пока все смотрят на стены, никто не смотрит в лес. А мне нужно, чтобы никто не смотрел в лес.

Он стоял на крепостной стене, у самого частокола, и смотрел, как ветер играет с дымами — разрывает их в клочья и швыряет в серое, низкое небо. Утро было пасмурным, майским, с той особенной промозглостью, которая заставляет кутаться в плащ даже в середине месяца. Ветер дул с Оки — сырой, порывистый, он забирался под кафтан, холодил разгорячённое после быстрой ходьбы тело, приносил запах речной воды, мокрого дерева и чего-то ещё — сладковатого, пресного, — может, цветущей где-то черёмухи. Где-то внизу, на посаде, хлопала незакрытая ставня — размеренно, с оттяжкой: хлоп — пауза — хлоп, как пьяный музыкант бьёт в бубен. Женский голос кричал на кого-то: «Я тебе дам кур гонять, окаянный!» Петух орал так, будто настал конец света.

Олег вдохнул полной грудью. Воздух был холодным, влажным, и он вдруг поймал себя на мысли, что этот воздух — другой. Не такой, как в его времени. Не отравленный выхлопами, не спёртый кондиционерами, не разбавленный химией. Здесь пахло жизнью — грубой, телесной, настоящей. Навозом, дымом, рекой, мокрой шерстью, свежим хлебом, который пекли где-то в посаде. Всё это смешивалось в один густой, почти осязаемый букет, и от него кружилась голова.

И смертью. Здесь пахнет жизнью и смертью. Они тут рядом. Ближе, чем мы привыкли.

Рядом топтался Жданко — тот самый молодой дружинник с рыжеватой бородкой и вечно удивлённым выражением лица, которого Олег знал уже несколько дней. На нём была простая холщовая рубаха, подпоясанная узким ремешком, и старые сапоги с заплатками на голенищах, начищенные до блеска — видно, парень следил за обувью, несмотря на бедность. Он был послан Мирославом присматривать за князем, пока воевода в дозоре, и относился к своей обязанности с чрезвычайной серьёзностью: ходил за Олегом тенью, спал у порога, ел стоя и вообще вёл себя как пёс, которого только что взяли в дом и который ещё не уверен, что его не прогонят. У него была привычка переминаться с ноги на ногу, когда он волновался, и сейчас он делал это с особым усердием.

Олегу это было и в тягость, и на руку. С одной стороны, лишние глаза — ничего не сделаешь незаметно, не шепнёшь лишнего, не уйдёшь тайком. С другой — Жданко был местным, всё знал, всех помнил, мог подсказать, если что. А главное — он был искренним. Не подлизывался, не лебезил, не пытался угадать, чего хочет князь. Просто делал своё дело.

— Скажи, Жданко, — произнёс Олег, не оборачиваясь, — эта стена давно такая?

— Какая «такая», княже?

— Дырявая.

Жданко хмыкнул, переступил с ноги на ногу. Сапоги скрипнули — старые, но ухоженные, с заплатками, пришитыми ровно, без складок.

— Да почитай, всегда. Я себя помню — она уже такая была. Батюшка мой говорил: ещё при князе Ингваре Игоревиче хотели чинить, да так и не собрались. Брёвна заготовили, людей согнали, а серебра не хватило. Так и стоит. — Он помолчал, потом добавил тише, словно извиняясь за свой город: — Тут, княже, много чего хотели, да не собрались. У нас так всегда.

Олег кивнул. Ингварь Игоревич — его отец. Вернее, отец Олега. Тот самый князь, что умер в 1235 году и которому наследовал Юрий. В памяти всплыла дата — он читал об этом в летописях, — но тут же погасла. Нечего сейчас рыться в академических знаниях. Сейчас нужно смотреть и думать.

Значит, стена гниёт уже лет десять, если не больше. И никто ничего не делал. Не потому, что не хотели. Потому, что не могли. Или не умели. Или ждали «лучших времён», которые так и не настали.

Он ещё раз оглядел частокол. Медленно, внимательно, как врач осматривает больного. Брёвна были старыми, потемневшими от времени и дождей, с продольными трещинами, в которых темнела влажная гниль. Он провёл ладонью по одному из брёвен — дерево было шершавым, холодным, и под пальцами ощущалась труха: мелкая, сухая, она сыпалась вниз, как песок. Кое-где дерево выкрошилось настолько, что можно было просунуть палец и нащупать пустоту. Между венцами — там, где частокол был двойным, с внутренней засыпкой, — торчал мох, серый, пыльный, высохший до состояния трута. Олег потрогал его — мох рассыпался в пальцах, оставив на коже серую пыль. В одном месте, прямо под ногами, бревно заметно шаталось. Олег надавил ногой — и оно подало назад с глухим, нездоровым скрипом, похожим на стон больного зверя.

— Вот это, — сказал он, указывая на шатающееся бревно. — Если враг подойдёт с тараном — он выбьет этот участок за четверть часа.

Жданко почесал затылок. Жест вышел по-мальчишески неуклюжим, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Так ведь, княже, таран ещё подтащить надо. А у нас ров есть. Он, правда, обмелел, но всё-таки ров. Пока они там возиться будут — мы их стрелами…

— Ров тоже чистить надо, — отрезал Олег и вдруг осёкся.

Я говорю как командир. Как офицер. Как человек, который знает, что делать. Откуда это во мне? Из прошлой жизни? Из разведбата? Или из памяти Олега?

Он не знал. Но он знал, что стены — это не только стены. Стены — это люди, которые на них стоят. И люди, которые их строят. И если он хочет, чтобы эти люди пошли за ним в лес, он должен сначала постоять с ними на стенах.

— Ладно, — сказал он, отряхивая ладони от трухи. — Где живёт Тихон Ломака?

— Древодел-то? — Жданко оживился. — На пристани, у воды. Это туда, вниз по улице, потом налево, до смоляного духа. Там его двор. Вы, княже, сразу узнаете — у него полдвора брёвнами завалено, ещё от старого князя лежат. А зачем он тебе?

— Хочу поговорить. — Олег повернулся к Жданко. — И ещё: позови с собой Корнея. Того, что из Заречья. Он вчера на учении был — я его запомнил. Пусть тоже идёт.

— Корней-то? — Жданко почему-то улыбнулся. — Он мужик хороший. Молчаливый только. С ним идти — как с деревом разговаривать. Но стреляет — дай Бог каждому.

— Вот и пусть идёт. Молчаливые — они иногда самые полезные.