Красный. Пепел

У детинца его ждал Мирослав. Старый воевода стоял у ворот, прислонившись плечом к столбу, и, судя по всему, ждал именно его.

— Княже, — сказал он, когда Олег поравнялся с ним. — Я слышал, ты у Доброги был.

— Был, — кивнул Олег. — Хочу поставить ему меха получше. И закалку другую попробовать.

Мирослав кивнул, не удивляясь. Он уже привык к тому, что Олег делает странные вещи — и что эти странные вещи работают.

— Добро, — сказал он. — Я сегодня к кузнецу схожу, передам, что надо. А ещё — я нашёл одного человека. Ты говорил про разбойников в порубе.

— И что?

— У них был старший. Лют. Я его знаю. Он из лесных — охотник, следопыт. Его взяли не за разбой, а за то, что он спорил с Гостомыслом. — Мирослав помолчал, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ты хотел людей, которые знают лес. Так вот, этот Лют знает лес лучше любого смерда в Рязанской земле. И если ты дашь ему свободу — он пойдёт за тобой.

— А второй? Щур?

— Щур — его племянник. Молодой, горячий, но верный. Если Лют пойдёт — и Щур пойдёт. — Мирослав сложил руки на груди. — Ты завтра собирался к ним в поруб?

— Собирался. Но теперь, кажется, раньше. — Олег задумался. Лес. Следопыт. Охотник. Это то, что ему нужно. Если я смогу вытащить их из поруба — я получу людей, которые знают лес так, как никто другой. — Проводи меня. Я хочу поговорить с ними сейчас.

Мирослав кивнул и развернулся. Олег пошёл за ним.

В порубе снова пахло сыростью, прелой соломой и страхом. Свет проникал только через маленькое окошко под потолком, затянутое ржавой решёткой, и падал на земляной пол косой полосой, в которой танцевали пылинки. В углу, на охапке соломы, сидели двое.

Лют — старший, с обветренным лицом и спокойными, ничего не выражающими глазами. Лицо его было узким, скуластым, с глубокими морщинами, пролегшими от носа к углам губ. Борода — тёмная, с ранней проседью, длинная, но ухоженная. Руки, лежащие на коленях, были сильными, с крупными узловатыми пальцами, привыкшими к топорищу или луку. Одежда — простая, но добротная: холщовая рубаха, кожаные порты, на ногах — стоптанные сапоги без каблуков. Сидел он неподвижно, как камень, и только серые глаза следили за каждым движением Олега.

Рядом — Щур, молодой, лет двадцати, с живым, насмешливым взглядом. Лицо у него было смуглым, с острым подбородком и быстрыми, внимательными глазами, которые бегали по сторонам, ни на чём не задерживаясь. Волосы — тёмные, длинные, спутанные, падали на плечи. На правой щеке — свежий багровый рубец, ещё не успевший побелеть, видимо, полученный при задержании. Он, в отличие от старшего, всё время двигался: то перебирал солому пальцами, то откидывал волосы со лба, то постукивал пяткой о землю.

При виде князя Щур усмехнулся — криво, с вызовом:

— Ну вот, Лют, гляди. Опять наш князь пожаловал. Может, теперь казнить пришёл? Или отпустить?

— Заткнись, Щур, — спокойно сказал Лют, даже не повернув головы. Голос у него был низкий, ровный, без напряжения. Он перевёл взгляд на Олега. — С чем пришёл, княже?

Олег сел на перевёрнутую бадью напротив них.

— С делом, — сказал он. — Мирослав сказал, ты лес знаешь лучше всех в Рязанской земле.

— Знаю, — спокойно ответил Лют. — И что?

— А то, что мне нужен лес. — Олег подался вперёд, и солома под ним зашуршала. — Знаешь место за Окой? Старый скит. Монахи ушли, а место осталось. Слышал о нём?

Лют чуть прищурился. На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Слышал. Бывал там. Два дня пути от Рязани, если пешком. На коне — быстрее. — Он помолчал, и в тишине было слышно, как за стеной, где-то далеко, перекликаются петухи. — Там землянки есть. Три. Одна — большая, две поменьше. Колодец есть, не пересох. Печь сохранилась. Можно жить. Я сам там несколько раз зимовал. Скрывался от Гостомысла.

— А ещё какие места знаешь? — спросил Олег. — Где можно спрятать людей так, чтобы никто не нашёл?

Лют долго молчал, разглядывая князя. Потом медленно, не торопясь, оторвал от соломы соломинку, сунул в угол рта и начал чертить пальцем на земляном полу.

— Вот здесь, — он ткнул в воображаемую карту, — есть старый схрон. Медвежий угол называется. Туда никто не ходит. Там вода. Там можно спрятать людей. Вот здесь — брод через Проню, тайный, только свои знают. Вот здесь — ещё одно место, где мы зимовали. Там землянка, старая, но ещё крепкая. — Он поднял глаза на Олега. — Если я выйду отсюда — я покажу тебе всё. Каждую тропу, каждую землянку, каждый брод. Всё, что знаю.

Олег кивнул.

— Ты выйдешь. Я договорюсь с Юрием. Но если выйдешь — работаешь на меня. На полном доверии. И не вздумай предать. Я запомню.

Лют не ответил. Только криво усмехнулся — так, как умеют усмехаться люди, которые видели смерть и не боятся её.

— Не предам, княже. У меня нет никого, кроме Щура и леса. Ты мне даёшь лес — я даю тебе всё, что в нём есть.

— Добро. — Олег встал. — Ждите. Скоро вернусь.

Он вышел из поруба и остановился на улице. Солнце уже поднялось высоко, и воздух был тёплым, наполненным запахом нагретой земли и травы. Где-то в стороне, на посаде, торговали — голоса перекликались, слышался звон монет и смех.

Всё идёт по плану. Кузня. Меха. Лес. Люди.

Осталось только уговорить Юрия. И успеть до того, как придёт враг.

Он зашагал к княжескому терему.

Вечером того же дня он снова стоял на стене и смотрел на закат. Солнце садилось за Оку медленно, тяжело, и небо над лесом было багровым, как расплавленный металл. Облака, подсвеченные снизу, казались кусками угля, охваченного пламенем.

Рядом стоял Мирослав. Ветер шевелил его седые волосы, играл складками старого плаща.

— Ты весь день провёл в кузне, княже, — сказал он, глядя на закат. — Бояре шепчутся. Гостомысл, я слышал, сказал: «Князь у нас теперь кузнец. Скоро горшки лепить начнёт».

— Пусть шепчутся, — ответил Олег, не оборачиваясь. — Когда придёт враг, они увидят, что важнее: слова или оружие.

Мирослав помолчал. Потом заговорил — негромко, задумчиво:

— Я слышал о новом клинке. Говорят, такого в Рязани ещё не ковали.

— Это только начало, — сказал Олег. — Завтра Доброга начнёт делать наручи. А потом — наконечники для стрел. А потом — всё остальное.

— Ты торопишься, княже.

— У меня нет времени не торопиться. — Олег повернулся к воеводе. — Через год здесь будет враг. И у каждого моего воина должен быть меч, который не сломается. И стрелы, которые пробьют любую броню. И доспех, который выдержит удар.