Страница 42 из 44
Глава 17. Аплодисменты
Пятая авеню перед собором Святого Патрика с раннего утра была заполнена людьми. Сотни тёмных силуэтов в траурных одеждах медленно стекались к высоким готическим шпилям, устремлённым в затянутое серыми облаками нью-йоркское небо. Мужчины в чёрных пальто и приспущенных полях шляп, женщины в тёмных вуалях, придерживающие друг друга под руки, — все они молча выстраивались вдоль каменной лестницы, ведущей к массивным бронзовым дверям собора. Где-то вдалеке, из репродуктора на углу соседнего здания, доносились приглушённые расстоянием звуки государственного гимна — обрывок утренней радиопередачи, случайно совпавший с этим скорбным утром, отчего сама атмосфера города казалась пропитанной официальной торжественностью прощания.
Ровно в десять часов утра колокол на одной из двух устремлённых в небо башен собора начал отбивать удары — гулкие, разносящиеся далеко над крышами Манхэттена, — и в тот же миг тяжёлые бронзовые двери медленно распахнулись. Толпа, до этой минуты молчаливо ожидавшая у подножия лестницы, потянулась внутрь плотным потоком, минуя громоздкие каменные своды портала, украшенного резными фигурами святых, и растворяясь в полумраке величественного нефа.
Внутри собор Святого Патрика поражал своей готической высотой — устремлённые ввысь колонны терялись где-то в полумраке сводчатого потолка, а сквозь длинные витражные окна пробивались редкие лучи утреннего света, косыми полосами ложась на мраморный пол, отполированный шагами нескольких поколений прихожан. Сотни рядов деревянных скамей постепенно заполнялись людьми. Глухой шорох одежды, редкие приглушённые всхлипы и тихий скрип половиц под ногами были единственными звуками, нарушавшими скорбную тишину этого утра.
У самого алтаря, в окружении белых лилий, стоял открытый гроб. Мэгги Салливан лежала в нём удивительно спокойной — с уложенными каштановыми волосами, обрамлявшими бледное лицо, в строгом тёмном платье с высоким воротом. На её губах застыло умиротворённое выражение тихого покоя, словно она просто уснула после тяжёлого дня.
Под сводами собора зазвучал детский хор из несколько десятков девочек в белых стихарях, выстроившихся на балконе над входом. Их голоса, пока ещё немного робкие, начали распевать «Half as Much» Розмари Клуни. Эстрадная песня, обычно звучавшая в барах или кинотеатрах, здесь — под величественными готическими сводами — приобретала совершенно иное звучание. Пронзительное. Душещипательное. Юные хористки, привыкшие исполнять церковные гимны и рождественские кантаты, явно чувствовали себя непривычно с этой светской мелодией. Несколько голосов чуть дрогнули на первом куплете, но регент за фортепиано уверенно вёл их дальше, и к середине песни детские голоса слились в единую чистую мелодию, эхом отражавшуюся от каменных стен.
В самом первом ряду, ближе всего к гробу, сидели родители Мэгги — мужчина и женщина, которых горе, казалось, состарило разом на добрый десяток лет. Отец — невысокий, ссутулившийся человек с редеющими седыми волосами, в застёгнутом на все пуговицы тёмном костюме, купленном явно много лет назад и теперь небрежно висевшем на исхудавших плечах — неподвижно смотрел прямо перед собой, сжимая в натруженных руках старую фетровую шляпу. Мать — маленькая, поблёкшая женщина в чёрном платье и такой же чёрной шляпке с вуалью — беззвучно шевелила губами, читая молитву, а по её щекам один за другим катились ручейки слёз. Рядом с ними сидела Элис — в строгом траурном платье, с бледным лицом, устремившим взгляд куда-то в пол, на носки собственных туфель. Её пальцы — крепко, до побелевших костяшек — сжимали сложенный вдвое лист бумаги.
Чуть дальше, по другую сторону центрального прохода, сидел Джек Брэдфорд — заметно похудевший, с едва зажившими ссадинами на скулах и запястьях, всё ещё двигавшийся немного скованно, будто каждое движение отзывалось в теле непроходящей болью. Но куда сильнее, чем эти видимые следы пережитых пыток, его изменило нечто иное, невидимое глазу, — тот особый, повзрослевший взгляд человека, для которого весь мир перестал быть прежним. Рядом с ним сидел Артур Миллер всё в том же поношенном пиджаке, крепко сжимая в мозолистой ладони старую фетровую шляпу. Возле него расположилась Нэнси в однотонном чёрном платье и бусах с тёмными жемчужинами. Отец и дочь держались за руки, словно боясь вновь потерять друг друга. В парадной полицейской форме позади них сидел Ричард Рейли, машинально касаясь пальцами серебряного кулона на груди.
Дальше, заполняя всё пространство огромного нефа, расположились десятки других людей: агенты ФБР в строгих тёмных костюмах, многочисленные полицейские, не запятнавшие себя предательством, целые ряды спасённых из подземелья Грэйсона девушек, многие из которых всё ещё не до конца оправились от пережитого, о чём говорили ссадины на открытых частях тела и потухший взгляд. За ними — журналисты с блокнотами, старавшиеся держаться незаметно, и сотни простых горожан, никогда не знавших Мэгги Салливан лично, но тронутых её историей.
Когда последние ноты песни стихли под сводами собора на кафедру медленно поднялся священник. Отец Бернард оказался невысоким, худощавым стариком с гладко выбритым, изборождённым морщинами лицом и прозрачными от старости седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад. Облачённый в строгую чёрную сутану с белым воротничком, он держался со статной и отработанной десятилетиями служения торжественностью, которая отличает священников, повидавших на своём веку не одну сотню подобных прощаний. И всё же в его глазах, за стёклами круглых очков в тонкой металлической оправе, читалась совершенно неподдельная скорбь.
— Братья и сёстры, — начал он зычным голосом, разносившимся под сводами до самых дальних рядов, — сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы просто проститься с человеком. Мы собрались, чтобы отдать дань милосердию, которое живёт в этом мире вопреки всей его жестокости. Сострадание редко бывает удобным. Оно почти никогда не приходит без цены. И жертвенность — истинная, безоговорочная жертвенность — не выбирает подходящего момента. Она приходит тогда, когда человек видит перед собой чужую боль и не может отвести взгляд, даже зная, чего ему это будет стоить.
Он сделал паузу, обводя взглядом заполненный до отказа неф, пару раз кашлянул в кулак и продолжил: