Страница 28 из 44
Глава 12. Своя игра
Джек стоял за стойкой в дальнем конце просторного зала. Кожаные диваны иссиня-чёрного цвета пустовали. Ровно как и барная стойка — с вымытыми до блеска бокалами и целым арсеналом бутылок элитного алкоголя. Из скрытых динамиков всё так же лилась ненавязчивая джазовая мелодия, но сегодня она казалась Джеку издевательской — слишком лёгкой и беспечной для мыслей, которые крутились у него в голове вот уже добрых три часа.
С того самого разговора с Элис прошло немало времени — минула вся вторая половина вечера, — а он до сих пор не мог заставить себя думать о чём-либо другом. Слова пленницы прочно въелись в память, и теперь, стоя за своей аккуратной стойкой в свете приглушённых ламп, Джек уже не видел перед собой просто подпольный бордель. Он видел систему. Огромную, разветвлённую и продуманную до последней детали, словно кем-то тщательно вычерченный часовой механизм. Вербовщики вроде Эвелин, отыскивающие подходящих жертв среди павших духом мужчин. Палачи вроде Уитмора и медсестры Эрреры, ломающие волю там, где бессильны уговоры. Покупатели — вся эта респектабельная публика в дорогих костюмах, которая приходила сюда, как в обычный клуб по интересам. И, наконец, покровители — люди в форме, призванные защищать закон, а на деле давно продавшие его оптом, вместе с собственной совестью.
Каждая открывающаяся дверь теперь казалась ему дверью тюремной камеры. Каждый благообразный посетитель в безупречном костюме — человеком, добровольно покупающим чужую боль, расфасованную и упакованную с той же деловитой аккуратностью, с какой в приличных лавках продают элитный табак. Даже улыбки девушек, которых охрана время от времени проводила через холл, больше не казались ему просто вымученной работой — в них чудился беззвучный крик, спрятанный под маской отработанного до автоматизма гостеприимства.
Однако страшнее всего было не это. Страшнее всего было понимание того, что теперь неизбежно ждало его самого. До этой ночи Джек как-то умудрялся не додумывать мысль до конца, гнал её прочь всякий раз, стоило ей подступить чуть ближе, но сейчас, в тишине пустого холла, отгородиться от неё уже не получалось. Рано или поздно полиция — та её часть, которая ещё не была куплена с потрохами, — доберётся до этого места. И когда это случится, отвечать придётся не Грэйсону, надёжно спрятанному за кулисами всей этой машины. Отвечать придётся человеку за стойкой. Управляющему. Тому, кто встречал клиентов, проверял приглашения, вёл учётную книгу, — тому, чьё имя стоит на каждой странице этого проклятого гроссбуха. Ему. Именно ему. Похищение. Незаконное удержание. Соучастие в сексуализированных преступлениях против десятков женщин. Джек прекрасно представлял себе, как это будет выглядеть в зале суда — если вообще дойдёт до суда, а не ограничится тихой расправой где-нибудь в переулке ещё до того, как он успеет произнести хоть слово в свою защиту. Электрический стул. Или газовая камера где-нибудь в другом штате, если дело решат передать федералам. Он читал о подобных процессах в газетах, и никогда прежде не задумывался, каково это: сидеть по другую сторону судейского барьера, зная, что весь город, ещё вчера казавшийся тебе просто серым мегаполисом, теперь жаждет твоей крови, даже не подозревая, что настоящие виновники в это самое время спокойно потягивают виски в собственных особняках.
Вдруг Джек осознал, что никогда больше не увидит Хелен. Эта мысль резанула его так внезапно и так глубоко, что он невольно вцепился пальцами в край стойки, ища опору. Хелен, которая сейчас, наверное, сидит одна за кухонным столом в их маленьком доме в Денвере, разговаривая сама с собой за завтраком, как и обещала в то майское утро. Хелен, которая понятия не имеет, что муж, которого она провожала с тем трепетным беспокойством, уже никогда не вернётся домой тем же человеком — если вообще вернётся. Он никогда больше не обнимет её так, как обнимал в то последнее утро на кухне, среди запаха кофе и мокрой денверской земли. Никогда не услышит её музыкального смеха, которым, как ему тогда казалось, будет наслаждаться всю оставшуюся жизнь.
И здесь, в тишине пустого холла, Джека настигла настолько простая и настолько беспощадная мысль, что он чуть не задохнулся от её тяжести: если бы он тогда, в первую же ночь в этом городе, не поддался соблазну, не позволил себе увлечься улыбкой чужой женщины в баре, — ничего из этого просто не произошло бы. Не было бы фотографий в конверте. Не было бы шантажа. Не было бы кабинета Грэйсона и устного согласия, вырванного страхом. Верность — та самая будничная верность, над которой так легко смеяться после третьего бокала виски, — оказалась вовсе не пустым словом из церковной клятвы. Она была единственной надёжной стеной между человеком и пропастью, в которую он мог рухнуть в любую минуту слабости. Джек сам разрушил эту стену — одним пьяным вечером, одним минутным желанием почувствовать себя свободным от собственной семейной жизни, — и теперь расплачивался за эту слабость куда более страшной ценой, чем мог себе представить в самом кошмарном сне.
Как ему выбраться отсюда? Он снова и снова задавал себе этот вопрос, разглядывая в пустой зал — неподвижных охранников у входа, закрытую дверь кабинета Грэйсона в дальнем конце коридора — но ответа не находил. Убежать невозможно: наверху его ждёт полиция, готовая надеть наручники в ту же секунду, когда всё это выплывет наружу, а внизу — только смерть от рук людей, для которых убить человека легче, чем осушить стакан бурбона. Молчать и покорно ждать своей участи он тоже больше не мог — точно не после разговора с Элис и точно не после того, что она рассказала ему шёпотом в своей комнате.
За стеклянным потолком галереи, там, наверху, на Пятой авеню, дождь усилился до настоящего ливня — Джек слышал его безостановочный шум даже здесь, глубоко под землёй, будто сам Нью-Йорк плакал вместе с ним, не в силах ничем помочь. Посетителей в такую погоду не было. Грэйсон так и не вышел из своего кабинета за весь вечер — лишь однажды приоткрыл дверь, чтобы бросить короткое распоряжение проходившему мимо охраннику, и снова скрылся за ней. Джек невольно усмехнулся собственным мыслям. Даже ливень, даже пустой холл, даже отсутствие единого клиента — ничто не могло остановить этот огромный и безупречно отлаженный механизм. Он работал в любую погоду, при любых обстоятельствах, потому что был выстроен не для конкретного вечера, а на долгие годы вперёд.