Страница 84 из 188
Какая интимность со смертью! Они кажутся мне древними старухами… Я еще не видела покойников, кроме Важной Старой Дамы и семьи соседей — инженер, Нора и двое детей, в воскресных платьях лежащие на газоне… Я до сих пор не знаю, действительно ли я видела их, прежде чем Вильгельм перебросил меня через забор, или только представила себе, потом, по рассказам Вильгельма, бедняжку Нору с раскинутыми руками и муравьев на лбу маленькой девочки… Важная Старая Дама почила с миром, старая, пожившая вволю, так же как мои прабабушки и прадедушки и их родители в преклонном возрасте мирно скончались в своих постелях, окруженные детьми и внуками, оплаканные и достойно погребенные, так умирают у нас, в нашем кругу, говорила мадам, моя матушка, это правило, лишь иногда нарушаемое войной или болезнью, неизлечимой, несмотря на домашнего врача, санаторий, высокогорный воздух и курятину, а иногда авантюрными затеями, вроде вмешательства в политику (двоюродный дедушка Альберт — исключение, он был убит, но с исторической точки зрения на стороне врага).
Я чувствовала себя довольно-таки паршиво, Бен, мы были уже по колено в крови… Удивительно, это пристрастие, или даже страсть, с какой они слушали и говорили о разных ужасах, было всего лишь обратной стороной покорности: девушки воспринимали страдания как явления природы, против которых человек бессилен. Они были терпеливы. Терпение маленьких людей, которые стоят в очереди у кассы и довольствуются Домом стрелка… ничтожный сарай — садовый стол, садовые стулья, как уже говорилось (мне они тоже стоили пары чулок), потные кельнеры, у стойки статисты для вестернов — поза, хоть в кино снимай, запах пива, электрогитары, перекрываемые ударными, чечетка на паркете, теснота от обтянутых парчой задов, клетчатых мужских рубах, синих готовых костюмов… они небрежно танцуют под бумажной луной и гирляндами, оставшимися от Нового года, тискаются за столиками, вдруг гаснет свет, аттракцион или авария — все равно это имеет успех. Здорово! — орут некоторые, потом уже и все… не будь окна совсем мутными от пыли, в течение этих двух минут можно было бы увидеть луну и красное неоновое «Б» над бензоколонкой. Ближе к полуночи воздух в зале стал компактной серо-голубой массой, а драка во дворе под голыми каштанами давно кончилась, что-то, видно, они почуяли. Позднее мы заметили кровь на снегу.
Мы не сидели у стенки, Кете и я, ни одного танца, несколько раз кельнер приносил вишневый ликер, которого мы не заказывали, и мы выливали эту липкую жидкость под стол. Мы драпанули от назойливых кавалеров через черный ход и двор и бросились к автобусной остановке. Мимо, шатаясь, прошла девушка в перлоновом платье, от силы лет шестнадцати, в бальных туфельках по снегу, когда мы хотели пойти за ней, она скрылась в темноте, среди пригородных домов. Какой-то парень в плаще с поясом прижал к забору свою девушку и залез к ней под юбку. Какое свинство, прямо посреди улицы! — сказали двое пожилых людей на остановке и отвернулись, но потом опять стали смотреть в их сторону. В воскресенье мы делали уроки, физически расплачивались за вчерашнее, и Кете рубила чернильным карандашом бумагу, как будто ей надо было конусы и пирамиды высечь из белого камня, ничего, зато в последнюю неделю она получила тройку, это уже нечто, значит, мы не зря старались.
Вы же небось бог знает что о нас думаете, сказала Кете, а я отвечала, о вас — нет, а имела в виду Шафхойтлина, хотя он всего лишь колесико, функционирующее потому, что сцеплено с другими колесиками, скромными и надежными и уж никак не имеющими право вмешиваться в работу механизма в целом…
— Не имею права пренебречь принятыми решениями, — сказал он в понедельник утром, когда они шли по городу. — Использовать средства на незапланированные мероприятия — значит нарушить закон.
— Не нарушить, просто обойти, — отвечала Франциска, а он смотрел на нее как на поджигательницу, которая хочет его уговорить нести канистру с бензином, когда она идет поджигать дом.
Он рано утром вызвал ее к себе в кабинет и спросил, не хочет ли она пойти с ним на строительство нового жилого комплекса, — вопрос, прозвучавший как приказ, но Франциска просияла и даже согласилась взять навязанный ей ватник, хотя за ночь погода переменилась и на улицах дул теплый ветер, белый защитный шлем с кожаным ремешком болтался у нее на руке, как рыночная корзинка.
С крыш падали комья мокрого снега и шлепались в грязь, в лужи талой воды. Потом пошел дождь. Франциска боролась с ветром и чуть не упала, когда они обогнули дом с подветренной стороны, Шафхойтлин удержал ее за рукав. Перед новыми домами стояли мебельные фургоны, люди со стульями и матрацами бегали от фургонов к дверям, домашний скарб под открытым небом, на дожде, выглядел убогим и словно взятым в долг… Буфет похвалялся вырезанными на дверцах плодами и виноградными гроздьями, но, когда его повернули, миру предстала задняя стенка, немореная, простая доска.
На следующем перекрестке им опять в лицо ударил ветер. Здесь дома стояли еще пустые, неоштукатуренные, серые, иссеченные рубцами швов и сейчас, под косым и частым дождем, напоминали декорацию давно отснятого фильма, а шум на дороге усиливал впечатление в спешке проложенной и поспешно оставленной бутафорской улицы: пучки соломы, катушка от кабеля, разбитые плиты с торчащими прутьями арматуры, доски, мотки проволоки и ванна, точно морской зверь, выставившая свое желтое брюхо и вытянутые кверху копытоподобные ноги. Только дверные рамы мерцали в мглистом воздухе и намалеванные на оконных стеклах белой краской кресты, повсюду красовались человечки, как их рисуют дети: точка, точка, запятая, вышла рожица кривая.