Страница 83 из 188
Человеко-рыба ударилась в стекло, отпрянула и снова ткнулась носом в стенку. Франциска засмеялась, со злорадством смотрела она, как человеко-рыба переворачивалась и, не шевеля плавниками, молча и тупо двигалась вперед, ударяясь лбом и носом, но все тщетно, хотя стекло дрожит от ударов, а рыба все открывает свой чешуйчатый рот, то ли говорит, то ли кричит, пузырьки воздуха по диагонали поднимаются вверх. Она смотрит на Франциску серыми, навыкате глазами Шафхойтлина, а та смеется, хотя ей и жалко бедную смешную рыбу, вдвойне запертую: в стеклянном ящике и в плоском чешуйчатом тело. Вдруг она забеспокоилась от какого-то скрежещущего звука, сперва приглушенного, как из дальней дали, потом он стал резче, ближе, скрежет, с которым ломается лед на озере, Франциска заметила на стекле трещинки толщиной в волос, они все разбегались по стеклу и темнели от влаги, она хотела бежать, но не могла пошевелиться, застыла от страха и любопытства. В миг, когда стекло лопнуло, она проснулась, сердце ее неистово билось. Он повторялся, этот сон о безгласном пленнике, скользнувшем вверх из зеленой глубины, повторялось и то чувство — то ли злорадство, то ли сострадание, с которым она следила за его попытками освободиться из плена, покуда вода не начинала просачиваться в трещины, покуда Франциска не просыпалась, еще вовремя, прежде чем случилось Немыслимое…
Вечером они пошли навестить мать Марио, раньше просто Рози, а ныне Розмари, бледную и гордую, в платье с застежкой спереди. Феи в сапогах склонились над бельевой корзиной, щебетали и прищелкивали пальцами, ну-до-чего-же-миленький, махали резиновыми голышами перед его пустыми голубыми глазенками, а Розмари снисходительно улыбалась. Он еще ничего не видит. Совсем ничего? Ничего, я же вам говорю. Но ее улыбка, гордая и снисходительная, намекала на таинственную связь с ребенком, ни один врач в мире не разубедил бы ее в том, что она исключение, что ребенок ищет ее и узнает, она это чувствует, знает и сохранит для себя в неприкосновенности, вся наука ничего тут не может поделать.
Марио был встречен как принц, этот первый ребенок, родившийся здесь, в доме тех, что ждут, и тех, что странствуют. На столе лежала целая куча пушистых одежек из голубой шерсти. Не стоит благодарности, говорили девушки. Они сидели на принесенных с собой стульях или на краю кровати и пили кофе. Рождение или похороны — кофе и пирожные должны быть. Франциска купила крестильное платьице, преступно дорогое и абсолютно ненужное, так как Марио просто зарегистрировали в загсе, но кружева и ленточки вызвали бурю восторга, пусть это будет выходное, решила Рози, теребя пальцами перлон. На подоконнике в стакане стояла ветка сирени, рядом с бутылками яичного ликера и бергмановской водки, лиловая сирень, она уже увяла, когда опустели бутылки и девушки тихонько визжали, зажимая рот рукой, а Рози смеялась оттого, что завитые волосы падали ей на лицо. Она и словечком больше не обмолвилась о беглом отце ребенка, о стыде, позоре, о том, что утопится, так, две-три слезинки, и то от растроганности, когда бригадирша вкатила в комнату детскую коляску, синюю с белым гондолу, покачивающуюся на высоких колесах. Итак, ни звука о папаше, видимо, об этом они условились заранее и также условились с жалобами по поводу кино обратиться к Франциске, она до тех пор молча сидела на краешке кровати, держа в руке стакан, который часто наполнялся, предположим, умышленно часто. Хитроумный заговор, не принесший никакого иного успеха, кроме того, что Линкерханд говорила медленнее и отчетливее, чем обычно, немного пришепетывая, что было забавно, однако она их разочаровала, умеет пить что твой мужик, и так же медленно и шепеляво разъяснила им все о заключении Совета народного хозяйства и плановой комиссии, о программе строительства Нейштадта (я уже аргументирую, как Шафхойтлин), разъяснила толково, но не рассчитывая, что ее поймут, да и не желая этого. А-мы-хотим-ходить-в-кино. Как будто я не расшибалась в лепешку, чтобы мне дали проектировать кинотеатр… Она потерла большой палец об указательный, этот жест поняли все: нету денег, ха-ха, а на то, чтобы их выбрасывать, есть деньги, вы только гляньте, что мы там в землю закапываем, остатки лесов, балки, клинкер, из этого материала можно три кино построить, но кому до этого дело, выбрасывайте — и точка.
Все молча переглядывались, как вдруг Грипентрог торжествующе объявила:
— Она пойдет с нами на танцы в Дом стрелка.
Роковое молчание, итак, они этого не хотят, подумала Франциска. Она сидела как на иголках. Кете смущенно засмеялась.
— Вечно твои выдумки, — сказала бригадирша.
Рози тряхнула кудрявой головой и материнским тоном произнесла:
— Но ведь это вам не подходит.
Франциска взглянула на нее.
— А вам подходит?
— Вы к лучшему привыкли, — отвечала Розмари и мигом, пока Франциска еще не успела возразить, перевела разговор на свои больничные впечатления, жонглируя сомнительными латинскими терминами, рассказывала о многом, да, доложу я вам, об очень многом… тут вступил хор девушек, воспламененных бергмановской водкой, каждая со своей историей, да нет, с дюжиной своих историй: вот я знаю одну у нас в деревне, вы не поверите, это наша соседка, оно бы еще ничего, но вот старуха рядом… Суеверия били ключом, мутный поток предрассудков, воспоминаний, своих и услышанных от матери, о болезнях бедных людей и несчастных случаях, комната наполнилась тенями умерших от туберкулеза и рака родственников и знакомых… кровавыми призраками сломавшего себе шею деревенского печника, раздавленного между двумя вагонами железнодорожника, сгоревшего в печи котельщика, заживо погребенного в бетоне строителя… Франциске казалось, что она вновь листает старинную книгу легенд о жизни и смерти мучеников, с грубыми и наивными картинками, изображавшими святого Лаврентия на костре и святого Себастиана, утыканного стрелами. Она содрогалась от той точности, с которой девушки обозначали станции смерти, от смакования подробностей, грубых и пестрых, как картинки со щипцами, решетками и костром, телами мучеников и рожами легионеров.