Страница 82 из 188
— Кино, разве это так уж много? Тут до самой смерти ничего не увидишь.
— У вас есть хотя бы Дом стрелка, — пробормотала Франциска. К ее изумлению, Кете сразу, как будто ждала сигнала, проговорила:
— Давайте пойдем туда в следующую субботу.
Франциска покачала головой. В первый год она, чтобы доставить Вольфгангу удовольствие, ходила с ним на танцы (из тщеславия, думала она теперь: признанный король танцплощадки смотрел только на меня) в бальные залы, принадлежавшие прежде союзу стрелков или бисмарковскому обществу, масонской ложе или театральному кружку любителей из хорошего общества… Ах, она знает эти деревянные галереи с залитым стеарином паркетом, бумажными гирляндами, оставшимися от последнего праздника сбора винограда, и кельнерами в белых, пожелтевших под мышками пиджаках. Юнцы, привалившиеся к стойке, хотят выглядеть ковбоями в салуне — небрежная поза, хоть в кино снимай, глаза поверх пивной кружки прищурены, как будто эти ребята метят в цель, когда они свистят вслед девчонкам, в перерыве между танцами спешащим в туалет, всегда вдвоем или втроем, они толкаются и насмешливо отвечают на призывы ребят, мерзость невообразимая… Она знает вкус, остающийся во рту после зеленых и красных ликеров, громкую музыку: барабан, труба или саксофон, в редких случаях даже рояль. Запах бриллиантина, пыли, пота и дешевых духов, уборные с мутными зеркалами, шпильки и мыльная пена в раковинах, и последний танец «Good night, Irene»
[34]
[«Доброй ночи, Ирена» (англ.).]
. Они танцуют его щека к щеке, в обнимку, а глаза их пусты от ожидания: еще несколько тактов, последний неуверенный поворот, потом бурные аплодисменты, еще один танец на бис, шепот — надо договориться, дорога домой, парк, подъезд — сколько надежд возлагается на время между последним танцем и утром понедельника.
— Это невозможно, — сказала Франциска и с улыбкой добавила, чтобы смягчить резкость отказа, — я уже не в том возрасте.
— Вы так молодо выглядите… Мы еще всегда смеемся над вашей короткой стрижкой, у нас некоторые сперва думали, что вы — голубой мальчик. — Кете прикрыла рот ладонью. — Наверно, я не должна была этого говорить?
Шафхойтлин. Франциска попыталась представить себе его лицо, когда он узнает, что она была в Доме стрелка, в этом дансинге третьего, а то и четвертого разряда, а он наверняка это узнает. Ну и пусть. Сидит сейчас в своем Уленхорсте, жена, дети, дом, сад, кругом леса, не то что здешняя пустыня, а всего час езды на автобусе от города, который он строит, — города такого же скучного, как он сам. Скучный старый осел, толкует мне о долге, а сам по воскресеньям отводит душу в деревне (ей виделись зеленые ставни, рыночная площадь с фонтаном, обнесенным решеткой, мелочные лавчонки, розовые фронтоны домов, погребок при ратуше, где столы и панели побурели от старости), а Грипентрог, Гертруду, меня он обрек блуждать среди этих бетонных спален и бить стекла.
— В следующую субботу? — сказала Франциска. — Ладно. Почему бы, собственно, и нет?
С того вечера она и словом не перемолвилась с Шафхойтлином, он решительно избегал ее, но, кроме Франциски, никто этого не заметил. Она слышала его шаги за дощатой стенкой барака, его голос, когда он говорил по телефону, кратко и деловито, как всегда. А почему бы и нет? Она включила транзистор Язваука, опять играют чарльстон, и непременно «Бананы», сейчас он разозлится, она знает это и ликует: «Yes, sir, that’s my baby»
[35]
[Да, сэр, это мое дитя (англ.).]
, вот он выйдет из терпения, забарабанит в дощатую стенку… Нет. Удар кулаком не нарушил покоя, зато из-за другой стены раздались проклятия Ковальского в адрес «этих психов» с их воем. Вот щенки проклятые! Я вам все уши оборву!
Вечером, когда она с Язвауком шла через кладбище, Шафхойтлин смотрел им вслед, она это почувствовала и оглянулась, у окна никого не было. От неонового света снег был бледно-зеленым, и казалось, что находишься в аквариуме. В темноте, среди крестов и могильных холмиков, в ее сердце вновь закрался детский страх, воспоминание о страшных историях с ведьмами… и она крепче прижалась к руке Язваука, не смея еще раз оглянуться… Только потом, во сне, она вновь увидела окно, теперь это была стена огромного аквариума, где плавали нити водорослей, покачиваясь от слабого течения, среди растений с Амазонки, с листьями, закрученными спиралью, и элодеями, листья которых в форме сердечка двигались наподобие вееров. Несмотря на это беззвучное движение, они, напоенные холодным бледно-зеленым светом, казались застылыми, словно вмерзшие в лед растения минувших геологических эпох.
Из глубины, оттуда, где, видимо, находился источник света, скользнула тень, похожая на плоскую торпеду, отливавшая матовым железным блеском. Не шевеля плавниками, она плыла среди водорослей и веерообразных листьев, большая рыба с человеческим лицом, лицом Шафхойтлина, и Франциска увидела, что его лоб и нижняя губа покрыты чешуей. Странно, она не удивилась превращению, любые чудеса казались ей возможными, даже естественными, и тут же она вспомнила, как о действительном событии времен ее детства, о другой метаморфозе, похожей больше на кару, — историю тирренских морских разбойников, которых Бахус за кощунство превратил в дельфинов; редко кто хочет такой метаморфозы, как та маленькая русалочка, человеческие ноги вместо рыбьего хвоста, нам известно, какой ценой — немота и боль при каждом шаге, словно ступаешь по остриям кинжалов…