Страница 81 из 188
Днем я иду в ресторан. Обед всего лишь повод повидать каких-то людей: может, незнакомца с перебитым носом, — но он уже давно не был, говорит фрау Хельвиг, впрочем, я ее о нем не спрашивала. Вентилятор гоняет по залу запах еды, капусты и жира, из кухни слышен звон посуды. Чуда ждать не приходится. Днем в воскресенье ресторан почти пуст, обедать в ресторане здесь не принято, все готовят дома: целую неделю питаешься в столовке, хватит. От фрау Хельвиг пахнет свеженакрахмаленным полотном и одеколоном, теперь она носит сандалии на пробковой подошве, высокие, как котурны. Мужчины любуются ее ногами, когда она идет от стола к стойке, все головы поворачиваются к ней — марионетки, которых дернули за ниточку… Господин из «Интернационаля» повторил свое предложение. Оставайтесь лучше здесь, говорю я, я построю для вас танцевальный зал, ночной бар, ночное кабаре. Это шутка, мне хорошо известны сметы.
Потом я брожу по улицам (только по привычке называю я ряды домов этим почетным именем — улицы), впадающим в поле или в пустую, продутую ветрами площадь, где навалены огромные кучи земли. В эти заснеженные кучи вбиты колья, и на веревках развешены подштанники и комбинезоны, промерзшие и недвижимые, они похожи на половинки людей. С одной такой кучи дети съезжают на санках, что вообще-то запрещено, однако им это не известно, и они невозмутимо тащат вверх по короткому крутому склону свои санки, большинству из них года три-четыре, они родились уже в Нейштадте.
Ранние сумерки. Загораются уличные фонари — окрашиваются сперва зеленым, как незрелое яблоко, светом, потом вокруг розового светильника, образуется желтый нимб. На главной улице я насчитала пять машин — три «трабанта», один «вартбург», один «джип» — и четырнадцать человек: влюбленная парочка, словно сросшаяся от плеч до бедер, пять человек на автобусной остановке, четверо торопятся домой, подняв воротники пальто, трое пьяных поют, откинув головы и обнявшись — братство во хмелю. С темнотой, заливающей охряные фасады домов, приходит страх, во всяком случае, какая-то неуверенность — у этих улиц нет ни глаз, ни ушей. Последний отрезок пути к моему блоку я бегу бегом, держа руку в кармане, сжимая связку ключей, точно кастет. Впереди меня по лестнице поднимается Олененок со своей хроменькой девушкой, черной рукой поддерживая ее под локоть… Им хорошо, они не одиноки в воскресный вечер…
На улице, в холодном городе, я мечтала о своей конуре… теперь же, едва за мной закроется дверь (ловушка захлопнулась), меня опять гонит прочь отсюда… Я завариваю себе кофе. В кухне пахнет кофе, уютом, семейным счастьем, всем этим враньем. Я обжигаю пальцы о кастрюльку и во всем виню ее, мы с нею на ты, я ругаю ее и вдруг с испугом оборачиваюсь на чей-то голос, мой собственный голос. Под окном — заснеженная площадь, блоки стоят в каре, за каждым из кухонных окон — колокольчик молочного стекла, на одном и том же месте, над газовой плитой, сквозь гардины мерцает бледно-голубой свет: по телевизору передают футбол, или рекламу, или скетч, или все-равно-что-смотреть, женщина в переднике бежит к мусорному бачку и вываливает туда мусор из ведра (железная крышка бачка громко хлопает, это звучит как выстрел), хоть бы кошка пробежала, оставляя лапками узор на снегу… Кошки нет.
Я люблю города.
Где-те в мире должны быть города, и отсвет их огней в небе, и тротуары, и море людей, в которое ты бросаешься, как пловец…
Зимнее небо раз и навсегда накрыло поселок (ловушка захлопнулась). Говорят, жизнь проходит, как будто жизнь — нечто материальное, три щепотки песку в песочных часах. Сейчас, воскресным вечером у окна, я знаю, как проходит жизнь — я слышу нежный сухой шорох. У нас дома еще были эти старомодные песочные часы, колбочка с тонкой талией, когда песок высыпался, мы переворачивали ее, игра начиналась сызнова…
Запах кофе наполняет кухню, нашу белую кафельную кухню, огромную, как анатомический театр, я вижу голубые ели в саду и орех госпожи директорши, прислушиваюсь к шагам Вильгельма, он крадется к кладовой, Вильгельму тринадцать лет, молчаливый и хмурый, он дергает меня за косы, ни с того ни с сего, что называется профилактически: чтобы не ябедничала… слышу быстрые шаги Важной Старой Дамы, она поймала Вильгельма, но отпустила его с куском черно-коричневой деревенской ветчины и, только чтобы слышала наша мать, ругается: «Ах ты, дрянь, я тебе покажу, э, да тебя уж и след простыл». Наша раскосая сообщница хлопала в ладоши, словно прогоняя из кладовой кошку (кольца у нее на руках звякали), хлопала в ладоши, теперь ее руки истлели, прах, несколько тоненьких косточек, и лишь обручальное кольцо осталось, грешница набожно унесла его с собой в могилу, оно переживет и кости, и шелк, и дубовый гроб…
По воскресеньям я думаю о смерти, о неведомом часе — hora incerta, и легко себе представляю: я мертва. Легко, потому что я всегда пропускаю роковой час, идиотский случай со смертельным исходом — это может быть только случай, ведь самолеты летают над городом без груза бомб, — и начинаю с конца, когда уже и думать не о чем, — со смерти. Но я могу представить себе песчаное кладбище, ангела Аристида, лица оставшихся в живых. Никто не пожалеет обо мне. Двадцать пять лет, и я еще не жила, я только готовилась к жизни, в лучшем случае пробовала… Я не построила ни школы, ни театра, никого не любила, только мечтала — о великолепной стройке, о великой любви. Что останется от меня? Дюжина набросков и эскизов моих идей и рисунки с моей подписью, в правом углу, возле подписи Регера. Зал и вестибюль в западном крыле Гевандхауза… Мысли, но это неизмеримые величины, вошедшие в проект вместе с мыслями других людей. Фотография — праздник по случаю окончания стройки, групповой портрет, бог знает кем сохраненный, он пометил меня крестиком на фотобумаге и сам уж не помнит почему, помнит только имя, некая Линкерханд, она была очень талантлива, но, к сожалению, о ней ничего больше не слышно (обычная история с этой многообещающей молодежью).
Мне нельзя терять время. Каждый день — это день моей жизни, уходящий во тьму…
Около пяти явилась долгожданная Грипентрог со своей тетрадкой, она намазалась, подрисовала брови черным карандашом и надела облегающее платье джерси.
— Иногда хочется выбить стекло или сделать еще что-нибудь сумасшедшее, — сказала она. Как и Франциска вчера вечером, она подумывала об измене, но потом предпочла математику воскресной скуке, штопанью чулок, радиоболтовне, виду из окна на поле и развалины крестьянского дома. Одна девушка из их комнаты ушла с кавалером, о которым познакомилась вчера на танцах, другая спала.