Страница 80 из 188
— А в машиноведении я разбираюсь, — сказала Кете. От нее резко пахло потом, это мешало Франциске, она бы с удовольствием отодвинулась, но не смела, ведь девушка с таким чистосердечным любопытством смотрела ей в рот… Чистосердечие пропало после третьей нерешенной и не поддающейся решению задачи, девушка боролась с неизвестной величиной, как с невидимым врагом, а ее учительница вздернула брови, словно хотела сказать «ерунда!». От этого Кете стала еще неувереннее, а от неуверенности — глупее, она царапала себе нос, высовывала кончик языка, совсем лиловый, так как то и дело слюнила чернильный карандаш, и непрерывно потела, а Франциска фыркала от нетерпения.
— Соберитесь с мыслями. Думайте…
На самом деле неповоротливость ума злила ее больше, нежели едкий запах.
— Как вы держите карандаш? Цифры у вас качаются как пьяные.
Кете с таким усилием прижимала карандаш к бумаге, что у нее белели кончики пальцев.
— Расслабьте руку, вот так, — сказала Франциска, взяла у нее карандаш, привычный инструмент, и легко, не отрывая его от бумаги, начертила круг, потом эллипс, который можно измерить в любой точке, подумала она, охваченная внезапной радостью, радостью от своей сноровки, от красоты геометрических фигур и от того, что рука так ей повинуется (забыты все усилия тренировки). Она склонилась над Кете, чьи растрепанные белокурые волосы касались ее виска, и сказала:
— Подумайте, какая великолепная конструкция — наша рука, пальцы… и что чувствует человек, когда пользуется ими, чтобы рисовать, писать буквы и цифры…
Кете положила руку рядом с рукой Франциски, молча предъявила как некое особое свидетельство свои пальцы, уже не гнущиеся, как надо, со стертыми ногтями. Если бы можно было впредь не допускать, чтобы у женщин были такие изуродованные руки, подумала Франциска…
— Я знаю, что вы сейчас думаете: интеллигенция… Недавно вы как-то вечером произнесли слово «интеллигенция» точно ругательство.
Кете покачала головой.
— Да нет. Я просто так… Сейчас уже никого особенно не волнует, что интеллигенция имеет все лучшее, к этому мы привыкли. Вам ведь ко всему сладкую подливочку подают…
Франциска встала. Радость ее погасла. Она принялась ходить по комнате, засунув большие пальцы за кушак, потом проговорила:
— А вы знаете, сколько лет я училась? Семнадцать… — Она сама удивилась. Семнадцать лет, четверть человеческой жизни. — Вы же предпочли зарабатывать деньги…
— Тоже мне деньги, — пренебрежительно сказала Кете, а Франциска рассмеялась.
— Я, черт возьми, точно знаю, что не такие уж малые деньги, можете мне шарики не вкручивать, я сама работала на стройке… А о сладкой подливочке мне ничего не известно. Почему я должна стыдиться того, что получаю деньги за свою работу? Вам будет стыдно перед вашими подругами, когда вы на «Рапиде» будете получать по шестому разряду? Если, конечно, освоите кран… — присовокупила Франциска. Теперь она отомстила, и за собственное дурацкое чувство вины тоже, но тут же испугалась при мысли о неизбежной сцене — хлопнувшая дверь, злобные взгляды на лестнице, обиженная физиономия Грипентрог… Но та лишь пожала плечами, то ли задорно, то ли смиренно.
— Я вам только что говорила, что не понимаю… — И попыталась пошутить: — Дурой родилась, дурой и помру…
Франциска стояла позади нее и смотрела на темный пробор в обесцвеченных волосах.
— В вашей голове найдется еще место для всех иксов и игреков мира… Ну как? Начнем сначала? Бы наверняка разберетесь с этими неизвестными. Итак… Фанфары впереди!
Через час она измучилась не меньше Грипентрог. Сжала зубы, чтобы не закричать. Дело подвигалось медленно, никакого прогресса, все ползком, ползком… Они простились до воскресенья. Франциска помышляла об измене. И все-таки сказала «нет», когда Язваук пригласил ее в воскресенье поехать с ним в окружной город, пойти в кино на «Красное и черное», потом в бар.
— Нет, прекрасный мой Мориц. Я занята. Нет, не то, что ты подозреваешь. Молодая дама, у которой затруднения с математикой.
Язваук вытаращился на нее. В столовой уже трепались — Линкерханд каждый вечер вытаскивает из пивной пьяницу Гертруду. Странно, но он не смеялся вместе со всеми. Это ее дело, говорил он без своей обычной любезной улыбки.
— Ты будешь добродетельна, как бойскаут. Каждый день — доброе дело… Зачем тебе это надо?
— Зачем, зачем… Затем. Кроме того, я не хочу с тобой смотреть «Красное и черное», потому что знаю, ты будешь хихикать, когда мадам де Реналь целует ему ноги, а я буду реветь, когда Жюльен идет на казнь…
Воскресенье в Нейштадте. Это или другое, безразлично, они все похожи друг на друга. Вспоминая те дни, я чувствую свинцовую тяжесть во всем теле, сон — как попытка к бегству, грусть — неужто по воскресеньям небо всегда было серым, а улицы задыхались в тумане? Дышать нечем, словно чья-то рука сдавила тебе горло… Дома тише обычного, отцы семейств на субботу и воскресенье уехали к себе домой, остальные отсыпаются, только около десяти начинается шум воды, слышится радио — марши, оперные арии, «Золотой павильон». Я не спешу, постель не убрана, пепельница полна окурков, я курю и листаю элегантно изданные журналы (мелованная бумага, тексты на английском, французском, итальянском), монастырь на берегу Средиземного моря, белый на белых скалах, колокольня высится, как утес… Решетки профильной стали, падающие линии, чудовищный фасад высотного офиса… Шагал оформляет спектакль в Парижской опере… Бунгало, английские газоны, опускающиеся стеклянные стены, терраса с камином, оранжево-красный тент… Модные журналы, здания, похожие на длинноногих, плоскогрудых, слишком стройных манекенщиц в платьях, которые не наденет ни одна нормальная женщина, высший шик архитектуры.