Франциска Линкерханд

— Здесь же больше некуда деваться, — проговорила девушка, — только в кино…

Франциска молчала. В комнате царил беспорядок. Стеганые куртки и розовое белье, лодочки на высоких каблуках, банки с мармеладом, пустые молочные бутылки и всякое барахло, гребенки и карманные зеркальца, несколько бумажных роз в стакане, кукла в национальном шпреевальдском костюме, иголки и мотки синей шерсти — беспорядок, возможный только у женщин, живущих в тесноте и постоянно этой теснотой раздраженных, пытающихся бороться с пылью, вечно отовсюду вываливающимися вещами и с собственной ленью.

— …кино да иногда по субботам еще танцы в Доме стрелка. Вы хоть раз там были? Может, для вас это сарай, так себе танцплощадка, там, понимаете, повернуться почти что негде, и простые садовые стулья, каждую неделю о них пару-другую чулок порвешь…

Она заметила взгляд Франциски и обернулась, при этом груди ее под пуловером задвигались, она хотела закрыть дверь ногой, но потом раздумала и пожала плечами, то ли задорно, то ли смиренно…

— Вот видите, что у нас творится… Вы-то одна живете.

Франциска восприняла ее слова как обвинение, в эту минуту она готова была признать правоту Шафхойтлина, одобрить его трезвую рассудительность и туповатую ограниченность в исполнении долга, словно могла тем самым оправдаться перед соседками, ждавшими квартиры — свои четыре стены, ванная комната, где не сушатся чужие чулки и бюстгальтеры.

— Вы же интеллигенция, — сказала блондинка, в тоне которой Франциске послышалась враждебность.

Настроение у нее испортилось, она вновь вспомнила о клане. С мужчиной она бы вступила в спор, а девушке ответила сердитым и метким взглядом на обгрызенные ногти, вытравленные волосы, уже потемневшие надо лбом и у пробора… ворона, хоть бы лифчик надела.

Придя к себе, она дала волю своей злости на этих женщин и на себя самое за то, что домогалась их дружелюбия… с горьким удовлетворением вызывала она в памяти клан, ненависть семейства Экс к «образованным», их тупую недоверчивость ко всем, кто выше их, кто не похож на них, их душещипательные песни, безделушки, фарфоровых собачек и марципаново-розовых нимф с левретками, раскрашенные картинки в спальне, которую они, доверительно подмигивая, называли своим рабочим местом… Вольфганг сжимал зубы, а она никогда не знала, что его больше гнетет — стыд за братьев или злость на жену, которая не понимает шуток и своей обиженной миной только портит всем настроение… Однажды на чьем-то дне рождения ее стошнило, когда сестра Вольфганга, визжа от хохота, внесла ночной горшок с сосисками… Она принуждала себя вспоминать грубые шутки девиц, этих мегер, которые, понося мужчин, тайком приводили их к себе в комнату, пока комендант не видит. Как-то во время облавы в одной комнате застали две парочки, в другой — двух девиц в постели с одним мужчиной, они тогда вели себя нагло, плевались и царапали полицейских…

Другой мир, говорила себе Франциска. Но все-таки ее задело, когда в пятницу комендант сказал ей, что девушки скинулись на коляску, что они вяжут ребенку чепчики и распашонки. К Франциске ни с чем не обратились. Она обиженно сжала губы.

Поздно вечером к ней постучалась блондинка. И, протянув Франциске руку, представилась:

— Грипентрог. Вы можете называть меня Кете.

Девчонки, сказала она, поспорили, что она не посмеет пригласить барышню.

Они не посмели бы. Франциска рассмеялась. Грипентрог с ее винно-карими глазами и полными потрескавшимися губами теперь казалась Франциске красивой. Она произнесла приглашение так, словно выучила его наизусть, но рассеянно, в то же время беззастенчиво оглядывая комнату, и Франциска обрадовалась, что еще не успела повесить картину Якоба, ту самую неприличную Олимпию.

— А скажите, сколько вы платите за комнату?.. Дороговато… В среду я была у нее в больнице. Ревмя ревет. Соображать надо, тебе, говорю, нельзя волноваться, а то молоко пропадет. А она говорит, ну и что? Других мужья навещают, вот она и ревет, а еще потому, что ей приходится всякие шуточки выслушивать насчет того, кто отец… Отвяжитесь вы все от меня с вашими порядочными женщинами! Плевать я хотела на их свидетельства о браке, очень надо… Я ей говорю, у тебя, видно, совсем гордости нет, если ты перед ними плачешь… Это вы строили? — Она указала на фотографию, прикрепленную к шкафу клейкой лентой — крытые сеткой кафе и павильоны. — Шик-блеск. На чайку похоже…

— Совсем воздушно, правда? — пылко спросила Франциска и уже собралась рассказать ей о новом конструктивном методе, при котором не нужно больше соотносить нагрузки с опорами, о технической проблеме защемления сетки, проблеме бесконечно привлекательной, разумеется не для Грипентрог, которая даже не притворялась заинтересованной, а сказала начистоту:

— Это для меня слишком сложно. Меня из шестого класса выгнали, чтобы вы были в курсе, а в математике я совсем ничего не соображаю.

— Но я говорила о физике, — пробормотала Франциска, а блондинка, насмешливо глядя на нее, повторила:

— Выгнали из шестого класса. Два раза оставалась на второй год, а потом — все, иди зарабатывать. Мне никогда никто ничего не дарил… — Она задумчиво потерлась спиной о стенку шкафа. — При этом я вовсе не была такой уж дурой… но попробуйте делать уроки, когда вокруг ревут семеро, мал мала меньше, и дерутся, а старик вечно во все вмешивается… Он только вечером уходил, работал ночным сторожем, потому что с войны вернулся инвалидом… А потом мне просто неохота было… Вот глупость какая. А теперь уж мочи моей нет быть для каждого подтиркой… Я записалась на курсы, хочу наконец выбиться из грязи, работать крановщицей, хорошо бы на «Рапиде-5», чем выше, тем лучше… Но ничего не получается, в математике я как застряла на иксах…

— Ерунда, — выпалила Франциска, она видела, как темнели винно-карие глаза Кете, и ее захлестнуло волной сочувствия (восемь человек детей, адский шум, инвалид, ковыляющий между комнатой и кухней, его костыль все время стучит). Она сказала: — Покажите мне ваши задачки.

Грипентрог не стала жеманиться, принесла тетрадь и уселась рядом с Франциской, которая кончиками пальцев листала тетрадь.