Страница 78 из 188
Пастырь, не спуская глаз с улицы и своей овечки, рассказывал ей о пяти Пазелли, с которыми работал унтерманом, и о клоуне Чарли, умершем на манеже от разрыва сердца, красивая смерть, посреди манежа, вы только представьте себе, а публика ничего не заметила, униформисты унесли его, и клетчатые фалды его фрака волочились по песку, это было похоже на хорошо отработанный номер, а Чарли улыбался, он уже не мог перестать улыбаться кроваво-красными, намалеванными на белой клоунской маске губами… песок брызгал из-под лошадиных копыт, и кавказские джигиты, вися под брюхом своих коней, издавали гортанные крики… публика в цирке ничего не замечает, ни о чем никогда не подозревает, все внимание ее сосредоточено на трюках и темпе… Он рассказывал свои истории, веселые и грустные, добродушным и в то же время решительным тоном, так оно было, хотите верьте, хотите нет. О себе самом он никогда не говорил ни слова, а Франциска не смела его спросить, почему он ушел из цирка: она чувствовала твердость за этой маской великана из детской книжки, железную дисциплину, которая царила в его труппе и которой он придерживался и поныне. Этот никогда не поддастся настроению, чувству, быть может, тоске по дому, никогда не обнаружит то, что раз и навсегда похоронил в себе… Он спокойно выстраивал перед Франциской свои композиции — человек-каучук и укротители, наездники и акробаты на трапеции, а вокруг повсюду звери — тюлени, пони и львы, похожие на ворчливых стариков, слоны и широкогрудые белые лошади с розовыми ноздрями… О медведях он упоминал с отвращением, однажды ему случилось видеть, как большой бурый медведь задрал медвежонка. Это его потрясло. Медвежонок стонал и плакал, как дитя, он плакал, да, сказал комендант, а мы стояли перед решеткой и не могли его добить, большой медведь оттащил медвежонка в угол и медленно сожрал. Вообще медведи, сказал он, не говоря уж о белых… по мне, так лучше дюжина тигров. Я видела однажды фильм про цирк, — сказала Франциска, там укротитель гипнотизировал своих тигров. Это все чепуха, магические взгляды и так далее, — отвечал комендант. Главное — не бояться, когда входишь к этим кошкам, и потом, заметьте, вы не загоняете зверя в угол, а оставляете ему дистанцию для бегства, иначе он на вас нападет.
Вот их разговоры перед дверью. Франциска изумлялась его выпуклой, как бочка, груди, а он требовал, чтобы она ударила его по животу что есть силы. Франциска смеялась, почти смущенно, но все же ударила его кулаком в живот и сказала:
— Как бетонная стена.
Она еще не знала, что удостоилась большой чести. Даже толстуха с первого этажа в розовой пижаме, которая, наполовину вывалившись из окна, словно тесто из квашни, обозревала улицу, где ничего не происходило, искоса поглядывая на Франциску и коменданта, не позволила себе двусмысленной улыбки.
С последним автобусом приезжал мистер Дэвис, ему приходилось ездить дальше всех — от карьера Зальхен до Нейштадта больше часа езды.
— Добрый вечер, фрейлейн, — говорил он и протягивал сперва ей, а потом и коменданту пачку «Юбиляра». Зажженную спичку он держал в ладонях, изнутри просвечивавших серо-розовым. Они степенно беседовали о морозах, об угле, о ленточном транспортере в Зальхене, о зарплате, о новой системе премиальных, которая Франциске была не более понятной, чем квантовая механика, а мистер Дэвис, как Вильгельм, с изматывающей дотошностью объяснял ей все… Мы уже рассказывали о мистере Дэвисе?
Человек с гармошкой, да, тот самый, что вечерами играет матросские песни, rolling home, rolling home, вместо того чтобы бренчать на банджо религиозные мелодии, вспоминал моря и гавани вместо хлопковых плантаций, хотя родился он на крайнем юге, неподалеку от Джексона, штат Миссисипи. Высокий, толстый, приветливый негр, серо-черный, как асфальт. Несколько лет назад он удрал из американской армии, с группой буровиков кочевал по нашей республике и наконец осел в Нейштадте. Здесь, говорил он, мне понрави́лось (он еще путался в ударениях, что девушки находили обворожительным). Настоящее его имя Кларенс Дэвис забылось. Олененок — звали его буровики, и так же звали его все. Олененок, который мог иметь сколько угодно девушек, как привязанный ходил за одной на карьере. Она была не блондинкой, как можно было бы предположить, а шатенкой, тоненькой и хромой. Они поженятся, как только получат квартиру. Между тем Олененок сидит в полутемной комнате и играет матросские песни или в «Голубе мира» режется в скат, показывая неправдоподобно белые зубы, когда улыбается, потому что не все еще понимает из того, что там говорится на саксонском, тюрингском или мекленбургском диалекте. Затевать ссоры или рассказывать похабные анекдоты могут только новички, а не постоянные посетители. Стол, за которым сидит Олененок, черный, мягкий, тасуя карты асфальтово-черными, светлыми изнутри руками, — это остров миролюбия…
Девушки со стройки кивают Франциске, когда она с ними здоровается, преувеличенно приветливо, как она сама сознает, но хранит улыбку, милую гримасу, как будто на нее наведена телекамера, покуда она поднимается по лестнице. От их взглядов у нее начинается зуд. Когда-нибудь она возьмет и моментально обернется, застанет их врасплох и узнает: смотрят они насмешливо, недоверчиво или равнодушно? Впрочем, ей на это наплевать… И все-таки она старается идти тихо, не стучать по лестнице каблуками и подковками сапог, не хочет бросаться в глаза, а тем более не хочет щеголять западными сапожками и ребяческим пристрастием к стуку каблуков. Она чувствовала неловкость, почти вину перед этими побуревшими от мороза женщинами в ватниках и тяжелых, черных от влаги войлочных сапогах, тем более что комендант говорил ей, будто большинство из них моложе ее. А эти, двадцатилетние, уже сейчас выглядят старше Франциски (и в то же время они безвозрастны, как камни, думала она), с обветренной, покрытой тонкой сетью трещинок кожей, с волосами жесткими, как лишайники, растущие под ветром и дождем.
Как-то бригадирша мимоходом сказала Франциске, что на улице собачий холод, и Франциска сказала: да. Только и всего, но это было как взмах руки с другого берега… Она ждала, хотела, чтобы ее узнали, окликнули, а когда это случилось, застыла от робости…
— Эй, фрейлейн, — крикнула блондинка, караулившая ее за дверью, в тренировочных штанах и в синем, выцветшем под мышками пуловере, надетом на голое тело. — Вы зачем кино закрыли? — с упреком сказала она.
— Я? При чем здесь я? Это стройнадзор… — Франциска смотрела мимо девушки, на захламленный коридор, на комнату с казарменными шкафами и тремя кроватями.