Страница 77 из 188
Около двух крики смолкли. Тишина напугала Франциску, точно новый жуткий звук. Они слушали и ждали, покуда толстуха, желая доказать свою смелость и поделиться богатым жизненным опытом с перепуганными молодыми девицами — лицо ее было деланно спокойным, будь что будет, — не открыла дверь.
— Ну вот, — своенравно произнесла толстуха, а блондинка залилась слезами, легко, как в кино, словно она знала, чем кончится фильм, и только ждала момента, чтобы заплакать.
Из комнаты донесся тоненький негодующий писк, похожий на мяуканье кошки, шныряющей по дворам мартовскими ночами. Вот, значит, как кричат, появляясь на свет, подумала Франциска. Ей хотелось закурить, хотелось и другим предложить сигарету — повод обменяться улыбкой, перемолвиться словом. А у самой горло перехватило… Ребенок, вы только подумайте… Она вдруг почувствовала гордость, сама не зная почему…
Комендант засучил рукава, обнажив похожие на кострец ручищи. На лице его не было и тени волнения.
— Все о’кей, — сказал он. — Если уж голова прошла, все остальное пройдет само по себе. Мальчик…
Мальчик. Они были растроганы, только толстуха заявила, пожав плечами:
— Мальчик или девочка, но алиментов ей не видать как своих ушей.
Франциска в великанских туфлях дошаркала до порога, попробовала заглянуть в комнату, ей вдруг показалось важным убедиться, что то лишенное головы существо снова превратилось в обыкновенную женщину, что оно дышит и лежит под одеялом, которое лишь чуть-чуть вздымается на животе. Но комендант покачал головой, никаких исключений, даже для вас, сказал он и подмигнул Франциске, к которой относился как к любимой ученице, может из сочувствия к этой былинке, может потому, что она еще не знала его цирковых историй, хотя уже не раз, продрогнув до костей, широко раскрыв глаза, слушала его рассказы о дорожных приключениях в цирковом фургоне — по вечерам, когда он в позе гладиатора, скрестив руки, стоял у входных дверей в одних брюках и в майке, несмотря на январскую стужу, и наблюдал за своим табуном, бегущим обратно в загон.
Через несколько минут подъехала санитарная машина. Шофер долго плутал среди улиц без названия, ища нужный блок. Франциска вернула блондинке одеяло и благодарила ее так рьяно, словно могла тем самым оттянуть мгновение, когда будет отторгнута от единства со всеми остальными девушками и поднимется на свой этаж для «привилегированных постояльцев»… Блондинка, которая до этого говорила ей «ты», ни слова не сказав, взяла одеяло и зевнула, даже не прикрыв рот рукой.
Шофер и санитар в белом халате прилаживали носилки, чтобы пройти в дверь, ворча на девушек, недостаточно проворно отскакивающих в сторону, словно они были виноваты в том, что шофер заблудился и опоздал.
— Да, — сказала бригадирша, — раненько нынче день начался, в четыре утра. — Глаза у нее были красные, она выглядела сердитой и раздраженной, как с похмелья.
Все разошлись по двое или по трое в свои комнаты, толстуха спустилась вниз, к мужу, которого она, если он не лежал, настороженно прислушиваясь, разбудит, чтобы рассказать о происшедшем и о своих подозрениях касательно отца ребенка… Франциска одна поднялась по лестнице, но на площадке остановилась, оперлась на перила и стала ждать, покуда уйдут мужчины с носилками. Она видела покрытое белой простыней плоское, тяжело дышащее тело, а на подушке — мокрые кудрявые волосы. Комендант неслышным шагом пантеры следовал за носилками.
— Вы сосчитали пальчики у него на руках? — спросила Франциска. — И на ногах тоже?
— У него есть все, что полагается молодому человеку.
— А как его будут звать?
— Марио, — отвечал комендант: в цирке он привык к цветистым именам и уже ничему не удивлялся. Итак, Марио — как тот герой итальянского фильма, которого девушка видела в кино, — чернокудрый и черноокий, в левой руке роза, в правой — шпага. Маленький Марио — белокурый, внебрачный и нежеланный, плод случайной любви, отец его бежал за границу, не оставив адреса, а мать старалась спрятать за густыми волосами свое заплаканное лицо…
В течение нескольких дней Франциска, возвращаясь вечером в Дом приезжих, чувствовала, что приходит домой, как будто с той ночи что-то переменилось в ее отношении к дому, возможно, и к городу, к этому бетонному лабиринту безымянных улиц, к жилым силосным башням, предназначенным для запланированной и статистически учтенной массы жителей с их запланированными, но малоизученными потребностями, — к городу, значившему для нее не больше, чем фотокопия плана его застройки. Она ходила по его улицам, движимая любознательностью, но равнодушная, просто наблюдая, как функционирует этот новый город: учебный объект, на котором она проверяла заученные и вычитанные теории и о котором думала сухими градостроительными терминами.
Почувствовав, что что-то начинает меняться, она забеспокоилась. Воспротивилась… По ночам над горизонтом вспыхивали холодные молнии, она слышала глухие долгие предупредительные сигналы (корабли ищут свою гавань) и думала: и об этом я когда-нибудь пожалею, потом… Слишком часто она уверяла себя, что здесь она лишь гость и что на вопрос Язваука: «А не боитесь здесь застрять?» — опять ответила бы «нет» так же решительно, как месяц назад. И все-таки лицо Регера стиралось из памяти, и Бётхергассе, и Ника в балетной позе над потрескавшимся куполом Н-ского дворца… а когда однажды утром она увидела медленно плывущую стрелу башенного крана, ее сердце запрыгало от волнения, вот он наконец, мы этого добились, словно она, а не Шафхойтлин месяцами спорила и вела бесконечную переписку из-за «Рапида», рука которого протянулась сейчас на фоне красного неба.
Возвращение домой: у дверей стоял гладиатор, скрестив на груди руки, с шеей, как у бизона. Он встречал Франциску — в зависимости от того, пешком она возвращалась или на машине Язваука, — благожелательно или строго, а она, встав рядом с ним и тоже скрестив руки на груди и засунув ладони под мышки, чтобы согреться, говорила:
— Значит, Пазелли… А что произошло с Чарли?