Страница 76 из 188
— Здесь такой порядок, — отвечал он.
— Но это же Бетховен, — сказала Франциска.
Она села на чемодан, стоявший у изножия кровати, положила руку на железную спинку и уткнулась в нее лицом, точно ей непереносимо было видеть, как мужчина гнется, настораживается, готовый по первому стуку в дверь или стену задушить победный марш и еще извиниться, что он нарушил порядок, более того, неподобающе громкой музыкой привлек внимание других к своей особе… Она ушла сразу после третьей части, так и не сняв перчаток. Учитель благодарил ее. За что, думала Франциска, уже забывшая, как она помедлила на лестнице.
Она смотрела на прикрепленную к двери от руки написанную визитную карточку, показавшуюся ей вдруг призывом к нормальной жизни, робким посланием мужчины, который не считает себя окончательно списанным и под развалинами своего упорядоченного мира ищет домашнюю утварь, необходимую для дальнейшей жизни, и, если уж ничего другого не попалось, находит медную табличку с именем А. Керстен. Так он подтверждал для себя свои воспоминания о нормальном, незаметном гражданине Керстене, придерживающемся старых нравов, и возможность (вернее, надежду на возможность) быть гражданином среди других граждан, с квартирой, адресом, семейным альбомом, радиолой, соседями, что здороваются с ним на лестнице, — словом, быть нормальным. Франциска сказала, что попозже опять зайдет послушать музыку. И сама себе удивилась.
Ночью она проснулась от криков, доносившихся из комнаты этажом ниже, от дикого женского визга. Она подумала: убийство. Вскочила и босиком, в пижаме бросилась по коридору, потом вниз по лестнице, врезалась в толпу женщин и уткнулась в широкую грудь коменданта. Он изумился, увидев ее безумные глаза, и, ухмыльнувшись, сказал:
— Только без паники. Сейчас мы все уладим…
И спокойно понес свои два центнера мускулов и костей сквозь волнующееся море ночных рубашек, купальных халатов и полуобнаженных грудей.
— Что с-случилось? Что с-случилось? — бормотала Франциска заикаясь. Девушки рассмеялись.
— Она затягивалась в корсет до последней минуты, — сказала женщина с первого этажа, вся в бигуди. — Затягивалась, говорю, до чего ж глупо, все равно было заметно. Меня никто не проведет.
Дверь в квартиру стояла настежь. Девушка больше не кричала. Франциска заметила, что вся дрожит от страха и холода, и потерла одну босую ногу о другую. По коридору быстро шла женщина с мокрой окровавленной простыней. Какая глупость, говорила одна из девушек, ничего не подготовила, даже пеленок не купила, как будто можно вытравить плод только тем, что о нем не думаешь…
Они все сбились в кучу, словно связанные одной веревкой. Через две минуты роженица собрала все силы для крика — он начался низко и жалобно, нарастал, с каждым следующим звуком заглушал воспоминание о предыдущем. Они просунулись в дверь, и Франциска тоже, стиснутая полуголыми, еще хранящими тепло постели телами этих молодых женщин, она обалдела от запаха их испуга (или это напоминание, что им тоже предстоят такие муки, такие вопли?). Между чьим-то плечом и чьей-то поднятой рукой Франциска увидела кровать, согнутые колени и белый, конвульсивно вздрагивающий мокрый от пота живот, чудовищный живот, кожа на нем, вся в синих жилах, казалось, вот-вот лопнет, как бы сбросит оковы… Головы не было видно, это существо, как чудилось Франциске, состояло только из колен, живота и тонкого воющего крика… Она, побелев от ужаса и отвращения, зажала рукою рот и подумала, как одинока эта женщина, как недосягаема для человеческого голоса, для чужеродных слов: боль, ребенок, счастье, занятая только работой — родами и своим одиночеством, сравнимым лишь со смертью.
Комендант выставил их всех из комнаты и закрыл дверь.
— Господи, когда же это кончится? — сказала девушка с растрепанными обесцвеченными волосами, у нее зуб на зуб не попадал, хотя на ней был купальный халат и на плечи накинуто одеяло.
— Ну что вы, эта боль быстро забывается, — ответила ей толстая женщина, как бы обваренная кипятком. Она склонила к плечу свою бронированную бигуди голову и сложила губы дудочкой. — Тут уж, как у всех… Делать ребенка, конечно, приятней, чем на свет производить… — Франциске, которая, дрожа, прислонилась к стенке, она добродушно заметила: — Не стоит киснуть, девонька… и надо же, босая… как неразумно…
Белокурая девица толкнула Франциску.
— На, возьми, накинь мое одеяло.
Бригадирша принесла ей расшлепанные домашние туфли, мужские, Франциска с благодарностью в них влезла. Они были цвета верблюжьей шерсти и такие же огромные, как те шлепанцы, в которых она маленькой девочкой скользила по паркету Сан-Суси. Рослая, широкоплечая бригадирша сверху вниз смотрела на Франциску, на ее ноги в туфлях цвета верблюжьей шерсти.
— Проклятые мужики, — сказала бригадирша.
Это прозвучало как пароль, как лозунг, который всем развязал языки, всех привел в движение. Теперь они придвинулись друг к другу, объединенные внезапно вспыхнувшей ненавистью к мужчинам и высокомерием тех, кому досталась более тяжкая доля, как будто роды — их общее дело, благодаря которому они возвысились над самоуверенным и жалким племенем мужчин. Тут их как прорвало, Франциска залилась краской от ругательств и грубых шуток, от обмена опытом и все-таки, к своему удивлению, чувствовала себя принятой в круг, куда она только что, быть может на одну ночь, вступила…
Все это время не было видно никого из мужчин, живших в доме, они не спали и прислушивались… но Шафхойтлин, думала Франциска, Шафхойтлин бы пришел, чтоб быть под рукой у коменданта… странно, она представляла себе, что Шафхойтлин спокойно, как и комендант, пусть даже его спокойствие совсем другого рода, охраняет комнату или спешит по коридору с окровавленной простыней в руках… Франциска стянула на груди одеяло, ей было тепло, почти хорошо, она уже начинала различать лица девушек, которые обычно казались ей абсолютно одинаковыми, грубые, с потрескавшейся, до бурости обветренной кожей, лица под платками: после работы эти девушки стояли на лестнице и болтали, внезапно замолкая и глядя ей вслед, рассматривали ее пальто, ее сапожки, пока она поднималась по лестнице Дома приезжих, и ей казалось, что ее лицо застывает, спина неестественно выпрямляется, словно она, ослепленная светом прожектора, поднимается на подмостки, среди зрителей, лица которых тонут во мраке… спектакль как во сне…