Франциска Линкерханд

— Разумеется. Но и она ведь тоже наказана — за то, что позволила такой скотине разбить себе жизнь.

— Это опять неделовой разговор, — сказал Шафхойтлин. — Я только сообщил вам факты. С нею не раз проводились беседы, но, увы, безрезультатно. Ни малейших признаков моральной устойчивости. И насколько я знаю, даже спустя годы она не пыталась вернуться в институт.

— Может, она стыдится… Вы бы вернулись в школу, где вас coram publico

[33]

[Публично (лат.).]

съездили по физиономии?

Эта настырная Линкерханд уже начинала злить его. И он резко сказал:

— Гертруда всему городу известна своими алкоголическими эксцессами. Знакомство с нею бросает тень на вас, примите это к сведению.

Эксцессы. Франциска расхохоталась.

— Мы с Гертрудой каждый вечер вместе, и могу вам поклясться, мы не устраиваем никаких оргий. Пьем только кофе, если вас это интересует. — И присовокупила, медленно и гордо: — Вот уже больше месяца она капли спиртного в рот не брала.

— Должен вас разочаровать. От вас ваша подруга отправляется в ресторан, чтобы наверстать упущенное.

— Это неправда, — тихо проговорила Франциска.

Шафхойтлин молчал, ее лицо виделось ему таким же, как в тот вечер, когда он смотрел в глазок, — жалкая мордашка.

— А я думала, она исправилась.

В это мгновение он пожелал себе мужества, неосторожности, чтобы погладить ее по голове или хотя бы положить руку ей на плечо, а почему бы нет, отцовский, в худшем случае дядюшкин жест, очень даже возможный после того детского вздоха по поводу неисправившейся подруги. Ковальский, играя в снежки перед бараком, обнимал ее одной рукой, толстой, как свая, бесчувственной, как столб, рукой, и при этом ничего такого не думал, позавидовал Шафхойтлин, злясь на шумную непринужденность Ковальского: наверно, он слепой, а вместо нервов у него канаты, если он не чувствует ничего, кроме служебного благорасположения к этой женщине, на чьи нежные плечи кладет свою волосатую лапищу.

На лестнице погас свет. Шафхойтлин ощупью нашел стену и сказал в темноту:

— Доброй ночи, Франциска.

Он нащупал выключатель и спустился по лестнице, засыпанной окурками, конфетными бумажками и комьями грязи, еще хранившими форму каблука или резной подошвы или отпечатки шляпок гвоздей. На высоте перил по стене тянулась серая полоса, а у подножия лестницы кто-то нацарапал на штукатурке непристойный символ и неуклюжими печатными буквами подпись к нему. Шафхойтлин дышал легко и быстро. Он, который и бровью не ведет, когда водитель самосвала почти наезжает на него, когда нос машины уже почти тычется ему в грудь, чувствовал себя теперь отчаянно храбрым и пьяным от этой своей храбрости. Франциска, какое старомодное имя, словно выгравированное на медальоне, оно есть в святцах, а значит — именины, в июне или в августе, во всяком случае летом, и ангел-хранитель, покровительствующий воробьям и полям подсолнуха.

На следующий вечер он снова поехал в Уленхорст, а я его ждала, но так, между прочим (и тем не менее ждала), уже заранее злясь на застывшее выражение его лица, штампованные фразы… и все-таки была разочарована, когда он не пришел, восприняла это как измену, как невыполненное обещание. После девяти я думала только о бегстве (но куда?), потому что потолок падал мне на голову, стены давили меня и сверчки заползали в мои туфли. Тоска по длинным сверкающим улицам, людям, машинам, по зеленому свету, по толпе на перекрестках, что подхватывает тебя и несет на зеленый свет, по застывшим улыбкам манекенов в витринах, по двери, из которой на улицу рвется музыка, иногда даже по мерцанию стекол, волос, пестрых поддельных камней… Единственное прибежище на этих безглазых улицах — ресторан, вернее, пивная фрау Хельвиг, стойка, возле которой, привалясь, стоит мистер Дэвис, толстый, мягкий и черный, как асфальт… а за столиком, закрывшись газетой, кто знает, может быть, вновь обретенный школьный друг… На лестнице она обогнала учителя, Керстена или Карстена, которого Гертруда, как только о нем заходила речь, называла не иначе как «растлитель», «развратник» или «преступный тип». Он пригласил Франциску к себе в комнату. Она помедлила.

— Прошу вас, — сказал бывший учитель, а ныне откатчик Керстен: «А. Керстен» — аккуратно выведенными тушью печатными буквами стояло на карточке, прикрепленной к его двери.

Под потолком висела лампочка без абажура, а над железными кроватями, напоминавшими больницу, так что, казалось, даже слышен был запах дезинфекционных средств, красовались «Подсолнухи» и желтые реи арлезианских парусников. На кровати справа на аккуратно заправленном клетчатом одеяле стоял проигрыватель, и Франциска, удивленно вскинув брови, смотрела на крутящуюся, чуть покачивающуюся пластинку и на подушку, прикрывавшую динамик.

— Извините, — сказал Керстен, потирая руки, — я прошу прощения, Бетховен, вы понимаете. Так называемая симфония судьбы…

Франциска закрыла глаза и вновь узнала медно-красную луну, словно бы запечатленную на внутренней стороне век, и огонь в камине, книги, что коробились на каминной решетке, серо-шелковую спину, рыжеволосого человека с лицом альбиноса, вслед за которым она мурлыкала: «Пятая, c-moll, опус 67». Она открыла глаза и улыбнулась Керстену.

— Как попугай, да? Это я и во сне могу повторить…

Он ответил на ее улыбку растерянным взглядом, как бы пытаясь пробить брешь в карантинном кордоне, им самим воздвигнутом… это длилось лишь секунды, потом он снова отвел глаза… У него был влажный, подавленный взгляд собаки. Франциска покраснела.

Керстен перевернул пластинку и черной бархатной щеточкой стер с нее предполагаемую пыль. Когда он опустил иголку на пластинку, как раз на первую бороздку, его толстые, искривленные мозолями, как подагрой, пальцы дрожали, словно он старался точную и тонкую работу часовщика выполнить руками, еще ему непослушными, протезами, только недавно приобретенными, которыми он не умеет еще пользоваться и никогда не сумеет, подумала Франциска. Он выпрямился. В это мгновение он был охвачен жаждой говорить и, пока еще не поднимая глаз, почти решился многое, если не все, рассказать этой молодой женщине, которая без всяких вопросов и оговорок вошла в его комнату, в молчание его выключенного из жизни бытия. Она не поощрила его, она вообще ничего не заметила. Прошла через комнату и сняла подушку с динамика. Керстен испугался, но не посмел удержать ее за руку. Испуганно смотрел на стену, а его сухое тело, казалось, еще больше ссохлось.

— Вы не должны за все просить прощения, — проговорила Франциска.