Страница 74 из 188
Не меняя с младых ногтей заученной позы: плечи немного назад, колени сжаты — последнее правило усвоено на уроках танцев, — она без труда перешла в состояние, которое в детстве называла «в отъезде», если, например, видела, что Вильгельм сидит на лестнице, уставившись в одну точку на стене, в знак, понятный лишь ему. Теперь она только удивилась, что могла улавливать сигналы, дешифрировать их и переадресовывать одному определенному человеку (Гертруде, которая по вечерам пробиралась через чердак, снимала в коридоре туфли и грубым шепотом спрашивала из-за двери: «Не помешаю?» От взгляда по-мышиному бегающих глаз Гертруды ничто не ускользало, она таинственным образом знала судьбу и биографию каждого человека и раскрывала все своей подруге, покуда они вместе наклеивали образчики тканей и проставляли цены, Франциска слушала вполуха, бормотала «Ах, боже мой» или «Нет, правда?»), и сказала:
— Слышите? Это учитель… Он все время заводит одни и те же пластинки, и всегда так тихо, как будто вместе со своим граммофоном залезает под одеяло.
— Не пойму, о чем вы… Какой еще учитель?
— Тощий такой, седой, он три года отсидел. За растление…
Шафхойтлин потер левую руку о рукав пиджака.
— Чайковский?
— Первый фортепианный концерт, — промурлыкала Франциска (педантические поучения Линкерханда врезались в память на всю жизнь). — Керстен или Карстен. Он грузит вагонетки на карьере, это ведь тяжелая работа, да? Даже слишком тяжелая, вечером он тащится по лестнице, как неживой.
Она отнесла посуду в кухню и поставила под горячую воду. На несколько минут задержалась у кухонного окна, курила и пускала дым на жирное, запотевшее стекло, на свое отражение в нем, на цветную, разбитую вспышками света тень, а мысли ее вяло кружились вокруг Шафхойтлина, седого учителя и мистера Дэвиса, который играл на аккордеоне матросские песни, вращая глазами, темнокожий, в полутемной комнате, «On the banks of Sacramento»
[32]
[На берегах Сакраменто (англ.).]
. Потом она вернулась к себе. Шафхойтлин листал каталог.
— Ну как? — осведомилась Франциска.
— Да, хорошая вещь, — отвечал Шафхойтлин.
— Помещение я нашла, возле универмага пустует лавчонка…
— Мы не можем распоряжаться помещениями, находящимися в ведении торговых организаций.
— Но я же сказала, лавка давным-давно пустует, и если она никому не нужна, то почему бы нам ею не воспользоваться? Мы могли бы сейчас же взяться за дело.
Шафхойтлин захлопнул каталог и сказал своим обычным ледяным тоном:
— Вы хотите получить все, и притом сразу.
— Конечно, — отвечала Франциска, а Шафхойтлин, впервые с того момента, как она вернулась в комнату, поднял глаза, она была рядом с ним, совсем близко, он слышал исходивший от нее слабый запах апельсинов…
— Конечно, — повторил он за нею, вопреки ожиданию не иронически, а мрачно и устало. По ее лицу, по вежливо скучливой мине он прочел: ему под сорок, он незаметно перешел из возраста ожиданий в возраст опыта, он не разочарован, он только стал спокойнее, чем прежде, что называется, зрелый человек, который знает, что в жизни получаешь не все, что хочешь, и знает также, что эта Линкерханд, путающая благоразумие с пессимизмом, слушает его вежливо и скептически или, того хуже, делает вид, что слушает, а сама уносится в мыслях бог знает куда… Он быстро сказал:
— Ладно, я переговорю с дирекцией, для вас я это дело улажу. Попытаюсь… — прибавил он, но Франциска пропустила это мимо ушей.
— Спасибо, — сияя, произнесла она.
Он ждал этого как награды, ее «спасибо» и просиявших глаз, точно сделал ей одолжение. Она и восприняла это как одолжение, зная, чего он ждет, и вознаградила его, но так, мимоходом, улыбкой, предназначавшейся любому, но и этого было довольно для Шафхойтлина, который обычное обещание перевел из сферы служебной в сферу личную одним необязательным «для вас», лишь слегка переменив тон. Миг недоверия, паники, ярости: это только начало, первый шаг к распущенности, если не к коррупции — она своими волчьими зубами держит крепко то, что ухватила. Когда раздался стук в дверь, он вздрогнул, словно его застигли на месте преступления, и встал, широко расставив ноги.
Гертруда, бесшумно, в одних чулках, проскользнувшая по коридору, спросила:
— Не помешаю? — Но, приоткрыв дверь, увидела Шафхойтлина, отпрянула и так же бесшумно исчезла.
— Господи, — проговорила Франциска, — завтра она мне задаст!
По немощеной улице с грохотом проехала колонна самосвалов. Шафхойтлин отдернул занавеску на окне и кивнул, «белазы», как и следовало ожидать, в складках на его шее словно бы залегло досадливое удовлетворение. Полосы света отсюда, сверху, казались компактными, словно сделанными из белой эластичной материи, они ползли по выбоинам и кочкам, от обмотанных цепями задних колес летели вверх комья земли и тучи снега, искрящегося в свете фар следующего самосвала. Иногда дрожащий свет пробегал на горизонте, холодный и синий, как зарница. У развалин крестьянского дома грузовики свернули влево, на шоссе. Шафхойтлин опустил занавеску.
— Не к нам, — сказал он, его лицо помрачнело. Он озирался, словно забыл, зачем попал в эту чужую комнату. Шум моторов и лязганье цепей по мере удаления от города становились похожими на басовитое гудение насекомых.
В коридоре Шафхойтлин помедлил.
— Фрау Линкерханд, я не могу предписывать вам никаких знакомств. И все-таки должен указать вам, что ваша… дружба с Гертрудой у многих вызывает удивление. Вам не следует так часто появляться с нею на людях. Примите это как добрый совет, в ваших собственных интересах и в интересах нашего учреждения.
— О ком вы говорите, черт возьми?
— Не в этом дело. Факт, что Гертруду не пускают ни в один ресторан, ни в одну пивную, кроме заведения этой фрау Хельвиг, и мы знаем почему, нам известно ее прошлое…
— У нее есть прошлое, подумать только! — сказала Франциска.
Шафхойтлин заложил руки за спину.
— Она развелась с мужем…
— Я тоже.
— …она развелась с мужем, — повторил Шафхойтлин, — в связи с некоторыми событиями в педагогическом институте, которые… Короче говоря, там сочли целесообразным ее отчислить… Она долгое время находилась под влиянием алкоголика…
— Я тоже, — сказала Франциска злобно.
— Ее муж являлся за нею на лекции, осыпал ее бранью, в присутствии других студенток бил по щекам.
— Я надеюсь, он наказан за это, — произнесла Франциска.
Это сбило Шафхойтлина с толку. Он спросил:
— Наказан?