Франциска Линкерханд

— Вы находите? — проговорил Шафхойтлин. Всю его удрученность как рукой сняло, обволакивающее тепло кухни его разнежило, он сам вдруг сделался болтлив, слушал болтовню о какой-то буржуазной даме и смеялся над раскосыми глазами Франциски. Потом вдруг сердито сказал: — Да не тычьте вы в сковородку серебряной вилкой! Серебро почернеет.

— Ладно, — согласилась Франциска. — Когда я вижу этих женщин… один ребенок в коляске, другого она ведет за руку, и уже опять брюхата… Плодородные здесь, видно, края…

— Нейштадт по рождаемости первый город в республике, это доказано статистически.

— Чем вы это объясняете?

— Тут все просто. Три фактора: более или менее одинаковый возрастной состав населения, социальное обеспечение, отсутствие жилищного кризиса.

— Вы забыли о четвертом.

— О чем же? — подозрительно спросил он.

— О скуке. В семь город уже точно вымер, он мертвее Помпеи и Геркуланума, — взволнованно отвечала Франциска. — Чем прикажете заниматься? Смотреть телевизор или делать детей…

— Это неделовой подход, — сказал Шафхойтлин. Он нагнулся и выключил газ.

— Господин Шафхойтлин, здесь даже кино нет.

— Вы плохо информированы, в Старом городе…

— Кануло в Лету! — с торжеством воскликнула Франциска. — Плесень в половицах. Закрыто строительным надзором из-за опасности обвала.

— Первый раз слышу, — сказал Шафхойтлин.

— Не удивительно. Здесь правая рука не знает, что делает левая. Ну хватит. Идемте ужинать. — Она пошла к себе в комнату. Шафхойтлин поднялся, выключил свет в кухне и пошел за нею, как на поводке, коренастый, коротконогий, по темному коридору, меж рядами столов и беззвучно шумливых мужчин, он, точно в промелькнувшей немой киноленте, увидел их раскрытые рты, беззвучно шевелящиеся губы Ландауера, прильнувшего к руке, к ее руке, которая держала воображаемый поводок, он взглянул на ее шею, на покрытую пушком ямку чуть повыше шеи, в которой крутился вихрь медно-красных волос, сейчас, под лампой, отливавших металлом. Шафхойтлин остановился в дверях и спросил:

— А сколько вам, собственно, было лет?

— Мне? Девятнадцать, — отвечала Франциска, а он подумал: девятнадцать, Уве тогда уже родился, а нашему первенцу было два года… покуда он занимался этим подсчетом, им вдруг овладело острое любопытство — каков муж этой Линкерханд, какое у него лицо, руки, он наверняка очень рослый, такие маленькие женщины помешаны на крупных мужчинах… Резкий болезненный удар в желудке скрючил его, он задышал часто-часто, так как ждал этой боли, почти желал ее, и она сразу прошла, теперь надо дышать медленно, через нос, и почему, спрашивается, поэты всего мира жалуются на сердце, на сердечную боль? Он пододвинул стул к столу и стал есть, неловко нагнувшись — одно плечо выше другого; левую, усыпанную бородавками, руку он зажал между колен. Франциска села на кровать, но тотчас же вскочила и стала рыться в шкафу.

— Наш каталог, — сказала она, — вы удивитесь, не хуже, чем у Неккермана.

— Вы не можете хоть минуту посидеть спокойно?

— Наконец-то я заманила вас сюда, — вдруг сказала она, хитро улыбнувшись, — и не отпущу, покуда вы не скажете «да» и «аминь». — Так как он не отвечал, даже глаз не поднял, чурбан эдакий, только ел, раскорячившись — одна рука под столом, она ткнула вилкой в яичницу со шпиком, поперхнулась первым же куском, это был какой-то жесткий, пересоленный комок, и возмущенно воскликнула: — Да это же есть невозможно!

Шафхойтлин молча, упорно смотрел в тарелку, Франциска видела, как на его лбу проступают капли пота.

— А вы, вы даже слова не скажете, — пролепетала она, и от смущения слезы выступили у нее на глазах. — Что же это такое?.. Вы не принимаете меня всерьез… Или вы вообще не чувствуете вкуса…

— Или? — тихонько сказал Шафхойтлин.

Франциска подумала, что сейчас ей следует убрать со стола посуду, сделать что-то простое и будничное, двигаясь тоже буднично и непринужденно, но осталась сидеть, оцепенев от ужаса и от боязни выдать свой ужас, споткнуться, например, как тогда в мастерской, под взглядом Якоба, истерзанная видом Шафхойтлина, комическим и отталкивающим: потный лоб, красное лицо, — просто какой-то мужчина, потный, комичный, отталкивающий, и она молчала, хотя и чувствовала, что с каждой секундой все дальше уходит от возможности выговорить хоть несколько слов и что каждое словно приснившееся мгновение становится реальным только из-за ее молчания, и только сейчас, когда тишина, плотная, ватная, сдавила ей барабанные перепонки, Франциска смирилась, предоставив ему молчать или говорить, уходить или оставаться, она перестала думать о нем, и дом пришел ей на помощь, эти жилые соты с десятками ячеек, нагроможденных одна на другую или одна рядом с другой, а также обитатели этих ячеек, посылавшие свои сигналы — голоса, шорохи, музыку, — к которым Франциска так привыкла, что замечала их не больше, чем шум затяжного дождя, смешение звуков, она опять слышала и различала их, только когда прорывался новый звук или уже знакомый, но вдруг одичавший: яростный стук в дверь: «открой, шлюха, я все равно доберусь до твоего парня», и треск выламываемой двери (тут вмешивался комендант, некогда унтерман группы акробатов, и, схватив под локотки ревнивца, оттаскивал его). Рев радио из раскрытого окна, ржанье кларнета, let’s twist

[31]

[Давай станцуем твист (англ.).]

, на втором этаже девчонки из отдела подземного строительства плюхались на колени, перекатывались со спины на живот, с живота на широкие бедра — упражнения, чтобы сбросить вес к субботней танцульке, — туфли на шпильках и жесткая, как корсет, парча до ляжек…

Шафхойтлин положил вилку, которую все время держал в руке, на край тарелки, Франциска вздрогнула, словно ее разбудили, потянулась и нахмурила брови, тем не менее Шафхойтлин произнес самую нелепую из всех заготовленных и отрепетированных им фраз:

— О чем вы думаете? — спросил он. Надежды у него не было, только тоска по надежде, окончательно утраченной, когда Франциска взглянула на него и неторопливо, ласково улыбнулась.

— Я? Ни о чем.