Страница 85 из 188
Они остановились посреди улицы, между полными воды колеями и следами цепей. С каждым шагом густая грязь все больше налипала на их сапоги, они увязали в ней, с трудом выдирая ноги. Лицо Шафхойтлина помрачнело. Злость проявляется как рефлекс, сотни раз осужденная всеми расхлябанность строителей преисполняла Шафхойтлина бессильной яростью, словно он был обречен, скованный по рукам и ногам, смотреть, как эти жалкие люди втаптывают в грязь стомарковые банкноты. Он уже раскаивался, что потащил за собой эту Линкерханд: женщина в такую собачью погоду, кто знает, чем это может кончиться — градом упреков, словно он виноват в дожде и ветре, испорченной прической и уж наверняка насморком или терпеливой миной, молчанием, безропотным, категорическим и оскорбительным для него. Она, шатаясь, шла рядом с ним в небрежно простеганном ватнике, и он перевел эту особу, не видя ее лица, по доскам, с чавканьем утопавшим в грязи, к подъезду. Франциска откинула воротник, достала карманное зеркальце, расческу и сказала:
— Ну и вид у меня.
— Как реклама детского питания, — заметил Шафхойтлин.
Она улыбнулась в зеркальце и надула щеки.
— Правда, похоже. Самый лучший «Ситрозан»! Подержите зеркало, нет, выше.
Он радовался, что она так ко всему отнеслась. Держал зеркало и смотрел, как она сперва зачесала назад мокрые волосы, потом счесала их все на лоб и виски, потом опять откинула назад, обстоятельные и, как ему казалось, бессмысленные маневры, которые всегда раздражали его в жене.
— Наденьте все-таки шлем, — сказал он, но Франциска уперлась, я не хочу быть посмешищем, и заворчала, она, мол, не практикантка второго семестра и тем более не министр со свитой в шлемах, они всегда выглядят ряжеными, особенно толстяки, такие же комичные, как деловые люди в бумажных колпачках…
Они стояли под навесом и курили.
— Этот Дом стрелка — что-то не-ве-ро-ятное, — проговорила Франциска.
Шафхойтлин, слышавший это в третий раз и уже потерявший терпение, тем не менее спокойно ответил:
— Да. Безусловно. И все же мы не можем менять проект. Это исключается. Чтобы мы из средств, отпущенных на строительство жилых комплексов, возводили объект, относящийся к центру города…
— Пока что несуществующему… — бросила она.
— Верно, — отвечал Шафхойтлин и кивнул Франциске, учитель, у которого трудный ученик попался в сети собственного хитроумия, — и тем очевиднее, что каждому комплексу нужен свой центр, то есть свои кафе, столовые, закусочные, на которые жители комплекса имеют такое же право, как и на предприятия бытового обслуживания. Даже если бы можно было реализовать вашу мысль об изменении проекта, мы бы пошли вразрез с интересами жителей новых комплексов, потому что отняли бы у них общественные помещения и тем самым возможность контактов… Я еще не убедил вас?
Пробный шар лопнул, едва она запустила его, этого надо было ожидать, уверяла себя Франциска. Маленький шанс, что Шафхойтлин рассмотрит ее предложение, она использовала только из вежливости (нельзя же упускать даже самой зыбкой надежды). Она смотрела на завесу дождя, которую разрывали порывы шквального ветра, сквозь дождь был виден предполагаемый силуэт здания, графитово-серая, прочерченная по небу линия крыши, видимая только ей в течение одной слепящей минуты, когда она забыла все, что волновало ее за день до этого: провонявший пивом и похотью зал, кровь на снегу, пьяную девушку, которая, что-то лепеча, скрылась в темноте, — и свое чувство ответственности за все это тоже предала забвению, отреклась от мечтательницы со Старого рынка с ее правилами воскресной школы и от Регера с его блистательными речами о профессиональном лице архитектора… В этот миг мной владела только одна идея — получить самостоятельное задание, ради меня самой, чтобы я могла жить… Сколько можно существовать в качестве подручного на фабрике домов? Нас обманули, думала я, и Регер тоже, который отпустил нас из института с социальным заказом (а сам честолюбиво помышлял лишь о том, чтобы увековечить свое Я), который держал нас в коконе иллюзий и идеалов. Здесь, в Нейштадте, все наши представления оказались неприемлемыми. Между представлениями и возможностями, как надолбы, стоят предписания и показатели, над городом нынешнего дня простирается нейтральная полоса неизвестности.
Тогда… я вспоминаю утро, крышу, с которой стекала дождевая вода, приглушенный шорох бетона и влажной соломы… тогда меня впервые охватило что-то вроде отчаяния при мысли о моей профессии. Я чувствовала себя обманутой и потому имеющей право, поелику возможно, попытаться спастись: я должна кое в чем удостовериться, урвать себе проект, добиться признания, а иначе мне остается только встать к конвейеру… Отчаяние прошло, так же как и злобное рвение, с которым я обвиняла Регера, но зато я знала, что отчаяние может вернуться и что теперь я не защищена от него, как прежде, на Бётхергассе, под жирной, отеческой рукой Регера…
— Я еще не убедил вас? — спросил Шафхойтлин.
— Пожалуй, — рассеянно отвечала Франциска.
Его обидело ее отсутствующее лицо, вся эта манера не принимать к сведению фактов или тем паче отделываться опасным молчанием, опасным, потому что многозначительным, в этом молчании все аргументы тонут, как в тумане… Пожалуй, он ее убедил, и она оставила его стоять наедине со своим непригодным разумом… в это мгновение он показался себе еще и убогим… Бросив сигарету в лужу, он вышел на улицу.
— Вы можете вернуться на автобусе, — произнес он.
Франциска, не говоря ни слова, подняла воротник и по доске между колеями пошла рядом с Шафхойтлином. Ближе к стройке их стали обгонять грузовики и самосвалы, из-под колес которых вырывались фонтаны воды и грязи, навстречу тоже шли машины, шоферы сигналили вовсю, наглое выражение восторга, оно огорчало Шафхойтлина, а Франциска смеялась: настоящие мужчины, охотники, ковбои на дрожащих взмыленных лошадях — иными словами, просто
мужчины
(а вы видели Гарри Купера в роли шерифа, одинокого на белой от полуденного зноя дороге?), они чувствуют себя сильными и одинокими, когда мчатся на своих огромных железных конях и называют буйволом скачущего на радиаторе бычка, но, стоит им спешиться… О боже мой, они — и шериф Гарри Купера… Шафхойтлин сказал, что ему некогда ходить в кино.