Франциска Линкерханд

— Сказать по правде, я никогда не питал никаких иллюзий, — продолжал он с чистосердечностью юного пройдохи, знающего, что откровенность ему, во всяком случае, не повредит. — Я не выбирал себе профессию. Не будем, однако, говорить об идеалах… Я восхищаюсь людьми, у которых есть идеалы, но они действуют мне на нервы… прошу прощения, прекрасная коллега. Очевидно, это везде принято — ждать, что молодой человек хочет приносить пользу, видит перед собой ясную цель… У меня слабость к архитектуре интерьера, ей-богу, можете мне поверить, но в вузах не было подходящих вакансий. Нитшево, как говорят русские. А за неимением гербовой, пишут на простой…

Пустая болтовня, нечто среднее между laissez faire

[26]

[Непротивление, попустительство (франц.).]

и искренностью вроде «будем-же-откровенны». Мелкие белые зубы, блестящие между пунцово-красных губ под тонкими усиками, мышиные зубы озорного мальчишки, который норовит откусить от любого пряника, попробовать на вкус, да еще причмокнуть.

…Путь, словно прочерченный по линейке, ни одного угла, о который можно ушибиться, ни одного объезда. Посредственность, средний ученик, «удовлетворительно» и «хорошо», усердный студент, пользующийся всеобщим благорасположением, не привлекающий к себе внимания ни успехами, ни чрезмерным любопытством. Десятка полтора интрижек, в которых он проявлял такт… Недаром его мать говорила: «На него нельзя сердиться».

Его смуглая красота многое ему облегчала, он учился пользоваться ею. Не то чтобы он перед зеркалом репетировал улыбки, нет, это был природный талант, ему достаточно было интуиции, чтобы в нужный момент его круглые черные глаза вспыхнули, затуманились, стали томными или вызывающими. Эффект, им производимый, он читал на лицах пепельных или золотистых блондинок, когда поворачивал в профиль свою прекрасную голову римлянина; изумление, даже замешательство — когда разражался смехом, приятным, простодушным юношеским смехом, сразу перебрасывающим мостик через невидимую пропасть. Статуи созерцают, а Язваук хотел быть любимым (но что он понимал под любовью?). Он старался никого не задеть ни упрямством, ни самостоятельным, решительно высказанным мнением: мысль, что он кому-то не нравится, очень бы его огорчила.

У его отца был мебельный магазин и столярная мастерская (патриархальный ремесленнический уклад, квартира за магазином, с тремя витринами, мастерская во дворе. Летом все двери стояли настежь, дом наполнялся запахом клея и свежего дерева, двор был засыпан завитками стружек, всюду виднелись следы подмастерьев, к подошвам которых липли опилки), грузовик и легковая машина, бунгало на Круммензее… что еще в жизни надо… Галантный мужчина (по сей день), с орлиным носом и седой шевелюрой. Раньше, в маленьком городке, он принадлежал к зажиточным бюргерам, а теперь… господи… вы же знаете, налоги выкачивают всю кровь… Он встречал своих заказчиков долгим теплым рукопожатием, всех их знал по именам, знал их вкусы (тут он делал различия) — низенькие столики, кресла к телевизору, изящные стеллажи из бамбука и даже комнатные фонтанчики.

Язваук-младший унаследовал склонность к прикладному искусству, к занятным безделушкам, — склонность, облагороженную впоследствии высшим образованием. Лаки, шелковые ткани, полированное дерево неудержимо влекли его (надо было видеть, как он гладил мерцающую березовую фанеру — словно девичью шею), он любил ходить с женщинами по магазинам, вместе с ними рыться в блузках и чулках, давать им советы во время примерки платья, чтобы не допустить таких вопиющих ошибок, которые позволяла себе Франциска, — она могла выбрать ткань, в огромных, величиной с тарелку красных цветах, чтобы скрыть костлявые бедра, или купить туфли с пряжками, усеянными сверкающими камнями.

Счастливый человек. Если когда-нибудь прежде он и сомневался в себе, задумывался о своей жизни, предавался мечтам о сумрачном величии, то теперь все это было позабыто. Сама жизнь подтверждала его правоту. Этот мир дарит радостью тех, кто умеет вовремя протянуть за нею руку. У него была отличная, благоустроенная квартира в районном городе, спортивная машина мощностью пятьдесят лошадиных сил, бежевые кожаные кресла, несколько репродукций Брака, керосиновая лампа и liaisons

[27]

[Любовные связи (франц.).]

, не требовавшие от него особых душевных затрат. Работу свою он выполнял добросовестно, не мучаясь излишним честолюбием, никогда не проявлял недовольства или строптивости (по вечерам он делал проекты для частных заказчиков, мы не станем доискиваться, какая из этих двух работ требовала бо́льших усилий). Вдобавок ко всем этим привлекательным свойствам он обладал приятным талантом рисовальщика, который нередко эксплуатировала Франциска; даже самым скучно-прозаическим зданиям он умел придать налет некоторой экстравагантности, оживляя чертежи деревьями, потоками транспорта и элегантными длинноногими девицами…

Итак, довольно о Язвауке, который, откинувшись на сиденье, болтает, острит, поворачивается в профиль, покуда Шафхойтлин, стоя за гардиной, сощурившись, смотрит на темный автомобиль, на красную тлеющую точку, что пляшет за стеклом (она… опять она говорит, размахивая руками… говорит, слава тебе господи)… Шафхойтлин выключил свет в комнате, он ждет, четверть часа, полчаса, неотрывно смотрит, мысленно стирая в порошок этого сукина сына, топча его ногами, смотрит на пугающе темную машину, и, когда он уже онемел, оглох от ожидания, от воображаемых картин, бросающих его то в жар, то в холод, он наконец видит, как Язваук вылезает из машины, обходит вокруг своей хромированной зверюги, открывает дверцу, помогает этой Линкерханд вылезти из машины (она потягивается, что-то говорит, они оба смеются, глупо и безудержно, широко раскрыв рты), берет ее под руку, провожает до дверей, как говорится, красивая пара, наши молодые люди, эти стиляги с их вечной болтовней и хихиканьем, все у них наоборот: она в сапогах, он в остроносых полуботинках, она коротко острижена, у него длинная грива, — двуполые существа, они говорят чужими словами, слушают чужую музыку — воркующий, визжащий, непристойно хрипящий, человеческий голос саксофона, а любовью они занимаются равнодушно и походя, как мы выкуриваем сигарету. Мы в их возрасте… (Так думает Шафхойтлин о Франциске и Язвауке, а также — с некоторыми вариациями — Франциска и Бенджамин — о следующем, тупоумном поколении восемнадцати- и двадцатилетних, что без дела толкутся на всех углах и в обиде на весь свет, бог знает почему.)