Франциска Линкерханд

— Он влюбляется в каждую женщину, которой хочет обладать, но влюбляется, только когда уже обладает ею. Понимаете? Никакого риска… — Она собрала свои чертежи. — Давайте переменим тему. — Она уже жалела, что перемывала косточки Язвауку, с которым даже успела перейти на «ты». Ему было двадцать восемь лет, они вместе делали скучнейшую работу, а значит, болтали с утра до ночи, она радовалась его жизнерадостности — он выжимал на бетонке до ста сорока километров, рисковал головой (своей и ее), необузданно радуясь бешеным скоростям, кричал: «Летим!» В такие минуты она готова была любить его.

Они работали в комнате возле кабинета Шафхойтлина. Шафхойтлин в первый же день сухо и обстоятельно предостерег ее от Язваука, на чьи буйные выходки он обычно закрывал глаза (терпимость, равнодушие? Увидим…), он даже поинтересовался впечатлениями Франциски, она ответила, что приблизительно такими представляла себе мальчиков на Виа Венето. Шафхойтлин предался воспоминаниям: Рим, Милан, Флоренция… давно это было… Студент, без гроша в кармане, путешествовал автостопом по Италии… Франциска застыла от изумления. Она искала в его лице черты того, двадцатилетнего, следы хоть дальнего родства, между тем бродягой и своим шефом… Неужто это непроницаемое лицо когда-то было опалено горячим солнцем, запорошено белой пылью проселочных дорог? Франциска вздернула брови.

— Вы? — спросила она…

Шафхойтлин три дня не разговаривал с ней, хотя видел, что Язваук расставляет капканы для новой жертвы.

Язваук расточал ей комплименты, которые она рассеянно принимала как нечто ей подобающее (это тоже школа Вильгельма)… Он устремлял на нее свои черные бархатные глаза, а она смотрела на них безразлично, как на проколотых булавкой бабочек, пусть даже на самые красивые экземпляры… он через ее плечо разглядывал план города, наклонялся над ней, а она застывала от омерзения, его тепло, его дыхание на ее шее казалось ей прикосновением какой-то грязной субстанции. В этой игре он рассчитывал на умелую партнершу. Но на сей раз инстинкт подвел его: она не клюнула…

В столовой они всегда сидели рядом, Франциска и Язваук, наши молодые люди, на которых то и дело останавливались взгляды статистиков и архитекторов, доброжелательные отцы семейств взирали на них с веселым любопытством, считая делом чести женить ветрогона. Этот последний холостяк был объектом всевозможных пари и злорадных шуточек, все хотели, чтобы он либо получил по носу, либо наконец влип: узы, любовь, брак, жена, которая сумеет держать его в руках. Слишком часто он ускользал… Их колкости (которые он сносил с миной, как будто говорившей «Кавалер-наслаждается-и-молчит») были лишены настоящей злости и зависти, что свидетельствовало о мягкости его характера: у него не было врагов. Странная снисходительность этих серьезных и нравственно устойчивых людей, которые, казалось, тем быстрее растут в собственных глазах, чем больше промахов допускал Язваук…

Однажды декабрьским вечером он прокатил Франциску в своей машине. Франциска сочла, что в нем есть что-то гомосексуальное.

— Но вам это к лицу, — сказала она, — вы напоминаете la dolce vita

[25]

[Сладкая жизнь (итал.).]

, — добавила она, глядя на его голову римлянина, откинутую на красную спинку сиденья. На бетонке он выжал все возможное из своей машины: этот мальчик стремился импонировать. На окраине города он затормозил.

— Страшно?

Франциска улыбнулась как пьяная.

— Это было чудесно.

Он отвез ее к Дому приезжих, в машине они выкурили еще по сигарете. Немного погодя из-за угла показался Шафхойтлин, он шел решительным шагом и вдруг замер, вздрогнул и отшатнулся, словно наткнувшись на невидимое препятствие.

— Этот… — проворчала Франциска. — Три дня назад я вручила ему свою ноту. Дипломат молчит… Знаете, Язваук, меня просто бесит манера вести себя так, словно мы все работаем в секретной миссии.

Шафхойтлин, обходя на грязной дороге подернутые льдом лужи, задел крыло машины, голова его была неподвижна и неестественно вытянута вперед, словно шею ему сковывал железный ошейник.

— Каждый трудится над своей деталью, не имея представления о готовом доме, если вы понимаете, что я имею в виду. — Она попыталась сформулировать свое недовольство, не чувствуя, что Язваук не слушает ее, а пожирает глазами. — Работа как на конвейере, люди не знают, что они производят. Дышать нечем… Все окна закрыты, все двери заперты, мы среди своих и считаем, что все в порядке… Размаха нет в группе… — (об энтузиазме она сказать не решилась). — Кто во что горазд, а этого мало, Язваук. — Франциска повернула голову и увидела устремленные на нее бархатные глаза, красивые глупые глаза. Она схватила его за рукав. — Слышите? Это же та авантюра, тот риск, о котором мечтали великие зодчие: строить новый город, несколько сот гектаров земли, на них можно воплотить градостроительную идею… А кому в жизни выпадал такой шанс? Нимейеру с его Бразилией, Корбюзье, строителям Кируны… и Шафхойтлину с Нейштадтом, — добавила она.

Язваук мечтательно проговорил:

— В разведенной женщине есть своеобразное очарование…

— Какой вы скучный, Язваук, — ответила Франциска. — Все одно и то же… Почему вы стали архитектором?

Он улыбнулся своей обольстительной юношеской улыбкой, он видел ее насквозь: еще сохранила идеалы или, во всяком случае, выдумывает их себе, эрзац-удовлетворение разочарованной женщины. Увлеченность профессией для женщин всегда только предлог. В двадцать пять лет подобное рвение придает им некую дополнительную прелесть, в сорок — делает их невыносимыми. Они натаскивают на себя мужественность, дабы мужчины принимали их всерьез, но не поступаются правом плакать, когда хулят их работу, на суровость отвечая суровостью…

— Откровенно говоря, — сказал Язваук (он и вправду был недалек от откровенности), — я и сам не знаю. Я мог бы вам соврать, заговорить об утраченных иллюзиях, на вас бы это произвело впечатление, верно? Но я слишком хорошо к вам отношусь. Да. Честное слово, я уважаю вас как коллегу.

— И как человека, — сухо подхватила Франциска.

Он состроил такую гримасу, что она рассмеялась.