Франциска Линкерханд

Он сгреб со стола рукопись, двенадцать убористо исписанных страниц. Он ей в морду их бросит, этой Линкерханд… Нет. Очень холодно: «Весьма сожалею о затраченных вами усилиях, коллега, но вы оставили в стороне основные проблемы»… Он прижал руку к животу, где катался огненный шар, через равные промежутки времени стукаясь о стенки желудка и, казалось, обжигая их. Уже два года он страдал язвой после той истории со взятками на стройке, которую он раскрыл, долго колебался между чувством долга и страхом привлечь к себе внимание, стать объектом ненависти и наконец передал дело в суд… Она работала, сказал он себе, а значит, имеет право на то, чтобы в ее работе разобрались sine ira et studio

[28]

[Без гнева и без пристрастия (лат.).]

.

Он вышел в коридор, поднял клапан глазка и, заслышав ее шаги на лестнице, приник к нему. Подковки ее сапог стучали по каменным плитам. Сквозь линзу лестница казалась длинной и крутой, как в метро, а фигурка внизу — крохотной. Держась за перила, эта Линкерханд поднималась по лестнице, а звук был такой, словно она при каждом шаге наступает на лопающиеся с треском ягоды ледовитки. Казалось, она со своей прусской выправкой, прямо держа голову, смотрит как раз на дверь, на глазок, на глаз за глазком, и Шафхойтлин невольно отпрянул, успев еще увидеть совсем близко, под белым колоколом абажура лицо этой Линкерханд, не подозревавшей, что за нею наблюдают… Он тихонько вернулся в комнату.

Он был смущен непонятной переменой в себе, своей нескромностью, бесстыдным подглядыванием в замочную скважину. А если бы кто-нибудь прошел по коридору, если бы его застали здесь, как старую сплетницу, как наглеца и болвана! Он был бы опозорен, его авторитет безупречного начальника пошатнулся бы… Бедный Шафхойтлин, ему еще часто придется, и всегда с нечистой совестью, смотреть, как будет с минуты на минуту чахнуть, распадаться, стареть лицо Линкерханд — потом, когда у них уже не будет тайн друг от друга, когда она даст себе волю и в своем безумии, в своем эгоизме влюбленной женщины сделает его доверенным, страдающим и благодарным конфидентом, который хотел бы ничего не слышать и не видеть, но ловит каждое слово, каждый взгляд, пытаясь разобраться в них, истолковать…

Шафхойтлин был человеком, в общем-то, справедливым, справедливым из педантичности, и оставался таким даже тогда, когда предвидел, что справедливость ему самому выйдет боком. Двенадцать страниц, которые Франциска небрежно, просто как пачку бумаги, отдала ему и которые он скрепил металлическими скрепками, Шафхойтлин положил в картонную папку, а папку — к себе в портфель. Не то чтобы его тронула ее усталая и жалкая мордашка… Ерундистика. Завтра она опять будет на коне… Неразумная злость на нее за полчаса в машине Язваука, а еще больше на себя — полчаса простоял за гардиной! Неразумно и недопустимо в отношении своей сотрудницы, он собирался связать деловое и личное… Шафхойтлин решил, что завтра вернет Линкерханд ее работу.

А назавтра это скандалезное происшествие… Франциска прилежно работала: пробивалась в сказочную страну нетерпеливо и потому взяла такой темп, что Язваук негодовал. Не надо гнать, говорил он, как когда-то во время каникул… Да, сказала Франциска, тогда мы это делали из-за денег, и вообще это был совсем другой коленкор, и Все равно мы слишком долго возились. Санитарное переустройство — тоска зеленая, даже за пять сотен в месяц, но для студента пятьсот марок — неслыханная роскошь. Тогдашний шеф в Х. — симпатяга лет под тридцать — еще не позабыл вкус студенческой жратвы и подмигивал нам, когда мы затягивали работу… Разве они хоть раз подпустили нас к настоящему делу?

Язваук, хорошо знавший эту лавочку, пожал плечами и поднял руки, как бы сдаваясь, — жест, отчаянно напоминавший жест Ландауера, им пользовались и остальные сотрудники: Леберехт, Ковальский, Шольц, Граббе, в чьи комнаты Франциска совала нос, впрочем весьма учтиво. Не раз в разговорах проявляла она излишнюю пылкость, и ей приходилось выслушивать дружеские поучения на тему о бессилии архитектора, прикованного к типовому проекту, — от робкого, горбатого Граббе и недружески покровительственные — от Кёппеля из отдела планировки озеленения, который обычно не позволял себе критиковать свою молодую коллегу: у вас, говорил он, нет правильного мерила для оценки наших успехов… Тут мы должны сказать несколько слов о Кёппеле — о человеке, который в том, что касается внешности, отличался от других только сшитыми на заказ костюмами и самодовольной улыбкой посвященного — уголки его губ были постоянно опущены. Франциска избегала его, инстинкт предостерегал ее от этого человека, намекавшего на свои связи бог весть с кем, это было покрыто мраком. На совещаниях в кабинете Шафхойтлина он всегда сидел, скрестив руки на груди и понимающе улыбаясь, говорил мало и очень тихим голосом, что привлекало к нему внимание и даже укрепляло его авторитет. Изредка слышавшиеся протесты он подавлял, всегда тихо, высокомерно-любезным тоном, фразами, в которых читался намек на его знание известных внутренних вопросов, на его глубокую осведомленность в известных взаимосвязях… То одного, то другого сотрудника он отводил в сторону для доверительного разговора. Рептилия, говорила о нем Франциска, питавшая физическое отвращение ко всяким полунамекам, полутайнам. Когда они здоровались, она не замечала его протянутой руки из страха притронуться к студенистой массе. Сухая ухоженная рука (к ней, между нами говоря, прилипают деньги) покровительственно простирается над людьми, которые ему угодны, вернее, полезны. Одиозные истории, слухи, ничто не доказано, но ведь дыма без огня не бывает… Даже миролюбивый Язваук называл Кёппеля, за его спиной, разумеется, интриганом, а Ковальский ругал его на чем свет стоит, тоже заглазно, хотя бы уже потому, что Кёппель и ему внушал страх, не говоря уж о Граббе — маленьком горбуне, друге и подопечном Ковальского.