Страница 57 из 188
— Это совсем не так просто, как многие думают… кто не понимает, режет не вену, а сухожилие… Лучше всего шилом проткнуть, да, настоящим сапожным шилом, — сказала она, и ее доверительный тон, ее заговорщическая улыбка заставили Франциску содрогнуться, она ощутила тошноту и стыд, как иной раз в кино при виде назойливо-интимных постельных сцен. Она ненавидела бесчувственную скрупулезность, с которой камера фиксировала любовь или смерть. Половой акт и самоубийство, думала она, — это всего лишь две стороны одной медали и наиболее грязный вид самообмана.
— Я? Никогда, — сказала она. — Это очень старый шрам, от осколков стекла… я была совсем маленькой, и девчонки заперли меня в школьной уборной… Я не выношу быть запертой…
— Никогда… Многие так говорят…
— Если я говорю «никогда», значит, так оно и есть.
— Вы честолюбивы, утверждает Шафхойтлин.
— Что он смыслит… Жизнь доставляет мне удовольствие, кроме того, я не выношу вида крови… — сказала Франциска и засмеялась.
— А что делать, если человеку невмоготу…
— Спать…
Кельнерша включила радио, и по ресторану разнесся торжественный колокольный звон, вверх-вниз, вверх-вниз, срываясь с металлических языков в разверстых пастях колоколов.
— Это наши колокола, — взволнованно проговорила Франциска, — с нашего собора, красиво, правда?
Они смотрели друг на друга, двое взрослых детей, и слушали зов былого, давнего, покуда звон не стал тише, не удалился, но так, словно это они удалялись ночью по дороге, среди заснеженных полей, над которыми ветер еще нес звуки колоколов, слабые, как вздохи… а потом раздался хор высоких и чистых мальчишеских голосов. «Вот роза распустилась», пели на хорах церкви эти миловидные ангелы в матросских костюмчиках, их мальчишеские лица с округленными губами обращены вверх… в сладостное пение влился пропитой баритон Гертруды, она жужжала и пела, мучительно затягивая полночь, и покачивала плечами. Фрау Хельвиг приложила палец к губам. У Гертруды закатились глаза.
— Эх вы… — закричала она, — поцелуйте меня в… — Она заплакала, легко и беззвучно, с широко раскрытыми глазами…
Франциска, то ли смеясь, то ли плача, почувствовала себя призванной к сочувствию и утешению, сочувствию старшей сестры к младшей, слабенькой, она гладила левой рукой руку Гертруды и бормотала:
— Сегодня они против нас… Ничего, все пройдет… Да, да, нам себя ужасно жалко, все равно, надо собраться с силами. — Ах, она разучилась, забыла эти жесты нежности… ей было противно касаться чужой влажной руки, и голос ее звучал строго. — Вытрите нос, у вас что, нет носового платка?
Гертруда утерлась вязаным рукавом.
— У меня тоже нет, какая глупость… Женщины без мужчин… Смешно, все женщины вытирают нос мужниным носовым платком…
Гертруда зашмыгала носом, сглотнула, всхлипнула, но плакать перестала, хватит уж, потом пошла в туалет, чтобы вымыть лицо, выходя, она хлопнула дверью, старик в ватнике подскочил и стал шарить руками по столу, так что стакан свалился на пол. Фрау Хельвиг начала сметать осколки, а Франциска, обернувшись, смотрела на нее, на ее проворные округлые движения, на высокие бедра, туго, как кожу, натягивавшие юбку… Старик, кряхтя, потребовал еще стаканчик «Стонсдорфера».
— Хватит, дедушка, — сказала фрау Хельвиг. — Иди-ка лучше спокойненько домой… Рассчитаться можем и завтра.
Старик уперся, только стаканчик, всего один стаканчик, уважаемая, он бормотал и качал головой, как косматый белый медведь, покуда фрау Хельвиг ставила его на ноги, застегивала ватник, нахлобучивала на него вислоухую меховую ушанку. Она подхватила его под мышки, и он, шатаясь, покорно поплелся к двери: фрау Хельвиг в наколке и накрахмаленном фартучке обнаружила мягкую решительность сестры милосердия.
Такая красивая женщина, ноги, как у Марлен Дитрих… Нет, правда, Бен, я с удовольствием смотрела на нее, раньше мне никогда бы в голову не пришло болтать с кельнершей — кельнерши, парикмахерши, продавщицы, они получают деньги за то, что обслуживают нас, быстро и беззвучно, как только возможно, они анонимны, им не дозволена доверительность. Ладно, Бен, я только рассказываю, что раньше думала об этом, может быть, не совсем сознательно: ты не знаешь магии фразы, которая в течение двадцати лет, произнесенная или непроизнесенная, точно запретительная табличка стоит на всех твоих путях: «Это неприлично». Неприлично выставлять напоказ свои чувства, надо улыбаться, никого не обременяя своими переживаниями (все заботы остаются в семье), неприлично шататься по улицам, молодые девушки должны ходить быстро, держась прямо, чуть склоняя голову, и не смотреть дерзко людям в лицо (если ты слоняешься без дела, это может быть истолковано как скрытый вызов), неприлично задавать любопытные вопросы, неприлично громко говорить и смеяться, неприлично ходить одной в кино и в ресторан, видимо, тоже… действительно, за все время в нашем городе я никогда не была одна в ресторане, если не считать моей излюбленной пивнушки с безногим хозяином и овчаркой-принцессой… Испанский этикет, но он липнет к тебе как смола, и все попытки вырваться отбрасывают тебя к левым экстремистам, к людям, которые считают себя жупелом для буржуа и мятежниками…
Иногда Регер брал меня с собой в ресторан на Старом рынке, который он проектировал, — вонючий мраморный склеп, а кельнеры из кожи вон лезли, «господин профессор делает нам честь», они омерзительно лебезили перед ним, так что фалды их фраков разлетались в разные стороны, а Регер среди этих переваливающихся пингвинов был точно монарх, милостиво настроенный и расположенный к шуткам… Фрау Хельвиг, конечно, совсем другое дело, впрочем, и Нейштадт совсем другое дело, и… ох, Бен, веришь ли, я тоскую по нему, иногда, сейчас, по фрау Хельвиг, собирающей кофейную посуду, кофейнички из мельхиора и сахарницы для постоянных клиентов…
— У вас потрясающая фигура, — сказала Франциска, — никто не поверит, что вы мать пятерых детей.
Фрау Хельвиг обеими руками, кончики пальцев на них были слегка загнуты вверх, огладила себя по бедрам и напевно, как говорят на побережье, сказала:
— Пятеро, только другая произвела их на свет за меня… Я их просто вырастила, они стали дельными людьми, все пятеро, старший учится, а младшая, которая осталась в деревне, уже зарабатывает на птицеферме, совсем еще девочка, но руки золотые…
Куча детей, да еще не своих, ну и нервы у этой женщины.
— Даже и не родня мне… — добавила фрау Хельвиг.