Страница 56 из 188
Гумбиннен. Берлин. Бонн. Странные какие-то карьеры делаются нынче в Германии. Когда увидишь в газете портрет вождя Союза молодых, попытайся представить его себе в синей блузе, на десять лет моложе — он в нашей школе был секретарем Союза СНМ, золотая голова, гибкий тактик, мы прозвали его Серым Кардиналом… Знаешь, если я когда-нибудь окажусь в Бонне, я пойду к нему и скажу: «Здравствуй, я Франциска из девятого, которую ты проверял, после того как она получила серебряную медаль (сам он, разумеется, схватил золотую), и я передавала твои записочки, когда ты втрескался в мою подругу, иногда мы ходили гулять втроем, потому что в ту пору в школе были строгие нравы, и ты объяснял нам, что такое профессиональный революционер и что значит формула «Советская власть плюс электрификация»… К сожалению, он меня не примет, этот Эгон, он не допускает к себе никого из старой школы, Ульрих пытался пройти к нему, тоже мой школьный товарищ, медицина и теология, он хотел стать миссионером, врачом в девственных лесах, это, конечно, не беда, но обращать в новую веру… Бен, где, кого?.. Так или иначе, Ульрих томился у него в приемной, хотя он гражданин ФРГ и христианин, воинствующий христианин, которого Серому Кардиналу никогда не удавалось склонить к марксизму и Союзу свободной немецкой молодежи…
— Мои родители тоже на Западе, — сказала Франциска.
— Шлют посылки?
— Конечно.
— Надо бы все отсылать назад, — сказала Гертруда, — запихивать им в глотку ихнее барахло.
— Да, — отвечала Франциска, — но жалко.
Они взглянули друг на друга и рассмеялись. Глаза Гертруды стали спокойными, ее недоверчивые, по-мышиному рыскающие глаза меж кукольных ресниц.
— Пропустим по стаканчику? — предложила она.
— Пейте лучше кофе, прошу вас. — Франциска отпрянула и схватилась за спинку стула: Гертруда навалилась на стол своими большими грудями, растянувшими петли вязаного платья, приблизила враждебно напряженное лицо к Франциске.
— Вам это не подходит, водка, думаете, я устрою скандал… из-за водки, ой, не смешите меня… Скандалов вы не переносите, изысканное семейство, благородная дочь, сразу видно, а ходит, разнюхивает… Я что, упрашивала вас сесть за мой столик?.. По мне, можете отваливать…
— О, я, я просто хотела с кем-нибудь поговорить, — пролепетала Франциска, испуганная ее беспокойными, внезапно закатившимися глазами, грубым шепотом и возвращением, секунда за секундой, к давно забытому языку со стертыми, искалеченными слогами.
— Вынюхиваете, — сказала Гертруда.
— И не думала.
Гертруда откинулась на спинку стула.
— Ладно, сидите уж. Фрау Хельвиг, «мокко» для дамы и для меня. — Она порылась в сумочке и бросила на стол пачку «Пэлл-Мэлл». — Хотите?
После первой затяжки у Франциски закружилась голова, она оперлась о край стола, вокруг нее все плыло.
— Здорово? — спросила Гертруда.
— Так можно и копыта отбросить.
Гертруда подтолкнула сигареты поближе к Франциске, которая сидела красная, уязвленная… Я не беру на чай, подумать только, какая-то машинистка… но потом поняла, что Гертруда предлагает мир, повторяя древний ритуал, что жест ее без труда преодолел тысячелетия между индейской трубкой мира и пачкой «Пэлл-Мэлл». Она сказала «спасибо», и Гертруда с торжеством взглянула на нее.
— Вы могли бы иметь и больше, шоколад, например… другим я ничего не дарю, этим девкам, — она прищелкнула пальцами, — ни вот столечко.
Они пили кофе, Гертруда говорила, что ей невмоготу у себя в комнате, потому что стены падают на нее, каждый вечер, каждый вечер, Франциска отвечала, что и она страдает боязнью одиночества, но не всегда, и Гертруда с торжествующим лицом гостеприимной хозяйки смотрела на губы Франциски, на ее руки и теперь, держа чашку, уже не оттопыривала мизинец.
— Но есть ведь книги, — сказала Франциска. Гертруда покачала головой: ничего она уже не может запомнить, что белая, что печатная страница, ей все одно, голова уже ничего не в состоянии удержать.
— Как-то вечером вы декламировали весь монолог Фауста, без единой ошибки с первой до последней строчки, и при этом были уже в изрядном подпитии.
— Верно, — отвечала Гертруда. — Я когда выпью, вспоминаю Фауста… как будто ящик в мозгу открывается, и все они там сидят, и Эгмонт, и Клерхен, и рыцарь Дуглас, и «Проклятие Певца».
— Право, не стоит пить, чтобы вспомнить песенки Клерхен.
Гертруда пожала плечами, она свою работу выполняет, все остальное никого не касается, она ни разу и на минуту не опоздала, у нее есть своя гордость… Ее хриплый голос заставил оглянуться одинокого шахматиста, он растерянно хмурился, лицо его было пятнистым, как шкура леопарда, даже на веках виднелись густые, темно-коричневые веснушки. Франциска торопливо сказала: да-да, но Гертруда не унималась, она хотела оправдаться, может быть, даже похвалиться, а может быть, сказать все в лицо той, что ее слушала.
Зимой, когда не ходил рейсовый автобус, она ездила на комбинат на велосипеде, как-никак двенадцать километров, и потом восемь часов у транспортера — это тоже не шутка, уголь спекается, замерзает, а если лента транспортера рвется, дело совсем плохо. Полтора года она протрубила у транспортера, ни одной смены не пропустила, ни одного загорания у нее не было, даже летом, а летом уголь вечно горит. Она ушла, когда ушел мастер, мастер к ней хорошо относился, просто так, не то что эти козлы, которые норовят ухватить девушку за блузку, но он не мог работать в три смены, из-за язвы желудка, вся неделя кувырком, ешь то ночью, то днем, у некоторых это отражается на желудке. Еще раньше она работала в лесничестве, выращивала деревья, это была замечательная работа, сказала она, и ее острое, жалкое лицо засветилось восторгом. Самой выращивать деревья, каждое деревце не больше детской ручонки, а косточки тоненькие и нежные, как у рыбы.
— Вы даже не понимаете, до чего это тонкая работа.
— Да, но вы жестоко порезались, — сказала Франциска.
Гертруда одернула рукав, прикрывая запястье. Она помолчала, потом подняла глаза и с хитрой улыбкой, улыбкой сообщницы, втягивавшей Франциску в какой-то роковой круг, наклонилась над столом и дотронулась до ее руки, до белого шрама на запястье.