Страница 55 из 188
Обычный зимний день в Нейштадте: гололед на тротуарах, сожженная морозом трава и снег в сточной канаве, припудренный угольной пылью. Улицы, как всегда, пустынны, ни живой души, но дома словно бы зачарованы радостным, счастливым, добрым временем… кварталы, расцвеченные сегодня сотнями сверкающих окон, с белыми шарами-светильниками в кухнях, где хозяйки готовят карпа или картофельный салат, с мерцанием свечей за гардинами… и торжественные песнопения по всем радиостанциям: Христос родился.
С тех пор как стемнело, Франциска бродила по городу. Сейчас она шла к площади и считала каменные плиты мостовой: если до конца улицы будет нечетное число, я его встречу… у дверей ресторана она чуть не повернула обратно, его там нет, он там не бывает, я все время гоняюсь за призраком… Фрау Хельвиг курила, прислонясь к стойке. Было тихо, как в часовне, но тепло и светло, теплый воздух, поднимаясь, кружил рождественский венок под потолком. На водопроводном кране стояла светло-зеленая елочка, одна из тех маленьких, посыпанных искусственным снегом картонных елочек, которые шоферы дальних рейсов крепят на приборном щитке. Семеро посетителей сидели за семью столиками, каждый наедине с собой, каждый в замкнутом кругу своего особого одиночества, несравнимого с одиночеством другого, ибо его история была не сравнима ни с одной другой, особая, по-особому болезненная история его поражений и утраченных иллюзий.
Старик в ватнике спал, положив седую голову на стол, он что-то бормотал во сне и пускал слюни. Пьян в стельку, подумала Франциска. Она кивнула бледному сутенеру, скажите на милость, все та же наглая морда и все так же норовит подставить ножку, но без своей шайки он жалок донельзя, это дитя подвала, ну, ничего, все минует, если мы переживем тихую ночь, святую ночь. А еще там сидела Гертруда с тщательно уложенными, но подпаленными локончиками на лбу, — Гертруда в сногсшибательном вязаном платье, по меньшей мере из Вены, и, оттопырив мизинец, изящно подносила к губам чашку кофе.
Франциска направилась к стойке и подала руку фрау Хельвиг.
— Я только на минуту заскочила, взглянуть на шумное празднество холостяков… Нет, нет, водки не надо. Ни в коем случае.
Рыжеволосый парень сам с собой играл в шахматы, он долго ломал голову над каждым ходом и осторожно переставлял то белого слона, то черного коня, лицо его было мрачно от сосредоточенности. Возле вешалки, откинув голову так, что ее черные крашеные волосы касались стены, и устремив глаза в потолок, сидела женщина в перлоновой блузке, под которой виднелись розовые и голубые бретельки лифчика и комбинации, ее широкие губы были ярко накрашены, как у клоуна, она не двигалась, не пила, двигался только ее указательный палец, которым она непрерывно постукивала по кофейной чашке, стук ногтя о чашку казался тиканьем часов.
— А впрочем, налейте мне водки, — сказала Франциска, — и себе тоже, только без фокусов.
Они стояли рядом у стойки и пили, старик с хрипом двигал головой по столу, рыжий парень мрачно и сосредоточенно переставлял белые и черные фигуры, женщина постукивала ногтем по чашке. У нее на руке нет кольца, подумала Франциска. Надо мне немедленно смываться, не то я начну кричать. Выпив свою водку, она сказала фрау Хельвиг:
— С-смешно, я д-думала, что с-сегодня встречу его здесь, м-моего старого ш-школьного товарища.
— Может, это совсем не он, — сказала фрау Хельвиг.
— Все равно я хочу его встретить, — отвечала Франциска.
Гертруда чопорно повернула шею в вязаном воротничке и глянула на них. Франциска застенчиво улыбнулась. Она встречала Гертруду то в конторе Шафхойтлина, то в ресторане, все еще побаиваясь этой брюзгливой и дикой особы, ее хриплого баритона, и затыкала уши во время вечерних сцен… Знаешь, какой она была, Бен, ты стал нашим избавителем, а я стыдилась, потому что все, все лупились на нас, приподнимались со стульев и веселились, сукины дети, да, они веселились, и я только из упрямства осталась сидеть с нею, она была моей подругой — пусть все это видят, но в душе я умирала со стыда, я предала ее, в этот вечер и потом, и не могу себе этого простить… Ах, Бен, Бен, тогда в кухне остались следы ее ногтей, она царапала штукатурку, царапины как от стальных шипов, с какой сверхчеловеческой силой она защищалась, от кого защищалась?
Гертруда поманила Франциску пальцем.
Ага, сегодня мы изображаем даму, подумала Франциска, подсаживаясь к ней.
— Платье — высший шик, — сказала она.
— Оттуда, — отвечала Гертруда, ее глотка и рот дрожали от усилия умерить грубый, низкий голос. Она говорила тихо, отчетливо артикулируя, как учительница на уроке. — Мои все на Западе.
— Да? Я не знала, — сказала Франциска.
— Все. И на рождество их начинает мучить совесть, они вспоминают обо мне, как о выброшенной кошке. — Этот образ понравился ей, и она повторила: — Выброшенная кошка.
Франциска усмехнулась:
— Но кошки не носят вязаных платьев из Вены, разве что кошки миллионеров, если можно верить иллюстрированным журналам.
— Думаю, у них есть деньжата, волноваться не стоит, — сказала Гертруда. — Старший — большая шишка среди уехавших, он оплакивает старую добрую Германию, Гумбиннен, а при этом — ленивая скотина, на хуторе не хотел и пальцем пошевелить. Все вранье. А слухи распространяются и портят человеку анкету…