Страница 4 из 188
Возникающие в романе споры, ожесточенные столкновения вокруг проблемы градостроительства чрезвычайно интересны сами по себе. Советский читатель легко обнаружит здесь перекличку с теми дискуссиями, которые велись и в нашей прессе, в литературе. Как удовлетворить огромные потребности в жилье, как строить быстро и дешево, не пренебрегая эстетическим аспектом, не забывая о красоте, индивидуальном облике домов? Как избежать того унылого однообразия, когда жилые массивы походят друг на друга, словно близнецы, — вспомним комическую ситуацию в телефильме «С легким паром, или Ирония судьбы», его герой перепутал свой дом с чужим в другом городе. Ситуация эта не всегда приводит только к комическому эффекту — известно, что существует прямая зависимость между эстетическим обликом города и настроением, душевным состоянием живущих в нем людей.
В романе Б. Райман размышления о том, каким должен быть социалистический город, неотделимы от человеческих судеб, от размышлений о счастье и будущем людей. Проблемы архитектуры предстают здесь не в «чистом» виде — они повернуты своей нравственной стороной и потому волнуют вдвойне.
Франциску вдохновляет, очаровывает возможность строить совершенно новый город, она видит в этом неслыханный, редкий шанс для творческого человека. В Нейштадте преобладает молодежь, здесь решена (или почти решена) проблема жилья, здесь самая высокая рождаемость во всей республике. Главный архитектор города Шафхойтлин говорит об этом с естественной гордостью. Но Франциска, полная грандиозных творческих замыслов («вертикальный город», дворцы из стекла и стали), видит недостатки планирования, однообразие и монотонность блочных строений, униформированность городского облика. Она понимает, что такая монотонность рождает скуку, не способствует человеческому общению.
Писательница не обходит недостатки, возникающие на трудном пути построения нового общества, говорит о них с болью и гневом, — говорит ради того, чтобы помочь, как можно быстрее помочь их преодолению. Ее героиня яростно сражается против косности, равнодушия, серости. Она убеждена: если кому-то плохо в новом городе, если здесь у людей возникает чувство тревоги, тоски, неудовлетворенности, чувство одиночества, то в этом повинны и архитекторы, повинна и она. Спор, который Франциска ведет с Шафхойтлином, выходит за пределы профессионального спора, полемики специалистов. Он включает в себя большие, социально значимые, духовные и моральные проблемы. Франциска ожесточенно воюет с бюрократическим подходом к архитектуре, она отвергает чисто утилитарный взгляд на задачи градостроительства, никогда не примирится с теми, кто пытается превратить архитектуру из искусства в ремесло. Однако она столь же органически не приемлет и другие крайности: реакционно-утопический взгляд на архитектуру, который олицетворяет ее отец (для него всякое искусство кончается где-то в XIX веке, а современные инженеры — всего лишь мастеровые, лишенные собственных идей), и артистический, художнический максимализм Регера, привившего своим «апостолам» взгляд на архитектуру как на «чистое искусство».
Франциска с горечью думает о том, что оказалась в «коконе из идеалов и иллюзий», плохо подготовленной к повседневности, к кропотливой будничной работе. Сознавая это противоречие, героиня стремится связать воедино идеальные представления о современном градостроительстве и рожденную реальными потребностями практику. В этом желании соединить фантазию и повседневность нет и следа компромисса — напротив, здесь проявляется та же непреклонность, жажда совершенства и гармонии. Героиня отрицает абстрактный, оторванный от жизни идеал. Мечта в этом романе диалектически проверяется действительностью, желаемое соразмеряется с возможным, но и достигнутое меряется строгой меркой прекрасного идеала, к которому надо стремиться.
Нечто похожее мы ощущаем и в отношении героини к возлюбленному. История отношений Франциски с Беном, ее «большой любовью», — особая глава ее жизни; вне этого безоглядного чувства не мог бы раскрыться сложный характер героини, не было бы самого романа. Ибо при всей широте охвата жизни это прежде всего роман о любви.
Бен — имя, выдуманное Франциской; Бен — олицетворение ее мечты о прекрасной, всеобъемлющей любви. Человека, которому она дает это имя, на самом деле зовут Вольфганг Троянович. У него трудное прошлое, о котором он вспоминает неохотно и урывками, и трудный нрав, скептический склад ума. Героиня пытается сплавить воедино реального, живого человека и созданный ею образ, мечту об идеальном возлюбленном. Меньшим она довольствоваться не может — в любви, как и в работе, как вообще в жизни, ей необходимы всецелостность, нераздельность, безграничность.
История этой любви, ее крушения, история всей жизни Франциски столь же нетрадиционна, не банальна, сколь и достоверна, психологически и социально мотивирована. И хотя в романе есть страницы, написанные торопливо, характеры, обрисованные бегло, Б. Райман раскрывается здесь как художник, тонко улавливающий сдвиги в общественном сознании, чутко прислушивающийся к человеку, его тревогам, его боли.
Писательница создает характеры свежие, оригинальные, самобытные. Каков был соблазн, например, представить Шафхойтлина «чистым» бюрократом и сухарем, ограниченным и унылым догматиком. Но Б. Райман показывает живого, меняющегося, «многомерного» человека. В чем-то Шафхойтлин — антипод героини романа, но в чем-то он ей душевно и духовно сродни. Франциске импонирует его честность, его последовательность, его верность себе — у этого человека нет в запасе «коллекции лиц», которые надеваются в зависимости от требований дня. За бюрократической черствостью и чиновничьей однобокостью она обнаруживает душевную мягкость и даже какую-то незащищенность, готовность вступиться в опасный момент за обиженных, преградить путь хулиганам и насильникам. Шафхойтлин — одна из интереснейших фигур в романе — одержим чувством долга. Но он демонстрирует своеобразную форму максимализма — он «пережимает» в служении долгу. Вместо того чтобы руководить людьми, он ими командует; подчиняясь логике цифр, он изгоняет из отношений чувства. Незаметно понятие долга превращается в его сознании в сухую догму, рутина теснит творческое начало, панцирь бюрократической сухости сдавливает его, лишает непосредственности.