Страница 5 из 188
Пожалуй, здесь можно уловить некоторую перекличку с мотивами пьесы советского автора И. Дворецкого «Человек со стороны». Каким должен быть современный руководитель, как добиться нераздельности честного служения профессиональному долгу и человечного отношения к людям, соединения «технического» и «нравственного» начал, как сделать, чтобы технократ не подавил, не заглушил в руководителе человека? Трудные эти проблемы воплощены в характере Шафхойтлина столь же впечатляюще, как и в образе инженера Чешкова, при всем различии этих людей, при всей несхожести изображенных ситуаций. Б. Райман не могла, конечно, знать эту пьесу. И тем более интересен, примечателен наметившийся здесь элемент сходства проблематики, подтверждающий идейную, типологическую общность в литературах социалистических стран, рожденную диалектической близостью характерных для социализма общественных процессов.
В литературе ГДР последних лет весьма прочно укоренилась форма романа, обозначенная критикой как «отчет» — отчет героя перед самим собой, перед людьми, подведение определенных жизненных итогов, своего рода морального баланса. Обращение к подобной форме свидетельствует об углубившемся стремлении художников к философскому осмыслению жизни, проникновению в суть ее противоречий и коллизий. Отсюда и столь часто возникающий в романах последнего времени прием чередования временных плоскостей, свободного перехода от настоящего к прошлому, «нанизывания» эпизодов, в которых концентрируются главные события жизни героев. В таком — на поверхностный взгляд произвольном, а по существу, глубоко продуманном — обращении с временем заключена тяга к обобщению, сопоставлениям, параллелям, желание выявить главное, отыскать философский ключ к современной истории. Так построена и «Франциска Линкерханд».
Читатель обратит внимание, что, помимо повествования от третьего лица, то есть «объективного» изложения событий, и рассказа самой Франциски — страниц, написанных от ее имени, — здесь есть еще одна плоскость изображения: «отчет» героини перед Беном, прямое обращение к возлюбленному, которое Б. Райман в одном интервью назвала «рефлективной плоскостью» изображения.
«Процесс обретения зрелости, зрелости мировоззрения, через который проходит Франциска, я не могу показать, лишь изображая самое действие, — отмечала она. — Мне надо было найти средства и пути, чтобы соединить тему развития героини с соответствующими размышлениями. Бен… является для Франциски чем-то вроде внутренней судебной инстанции. Она отчитывается перед Беном».
Обращаясь к возлюбленному, Франциска вертит суд над прошлым, безжалостно оценивает собственные поступки, комментирует происходящее.
Кроме того, героиня пишет книгу, о которой мы узнаем, правда, очень мало (например, что Франциску страшит «неспособность формулировать»). Создаваемая книга — еще один, осмысляющий, уровень изображения, который объясняет и оправдывает вклинивающиеся в повествование отступления, нарушения хронологии. Героиня вспоминает — поэтому ей не нужна, даже мешает последовательность изложения. Настоящее здесь чередуется с минувшим, непосредственно изображаемое — с вспоминаемым. Франциска выбирает из потока воспоминаний главное, достойное войти в ее книгу, то, что ярче другого зафиксировала, впитала ее память. Вот она описывает улицу, и из сотен улиц, которые пересекаются в ее памяти, сознание мгновенно выхватывает одну, словно «сфотографированную» отчетливее других, — улицу, по которой навстречу ей шел ее возлюбленный.
Такая смена угла зрения: переход от «я» к «она», иногда в рамках одной фразы, от настоящего к прошлому, от импульсивной, субъективно окрашенной интерпретации событий героиней к более «умеренному» и объективному повествованию от автора, включение «рефлективного уровня» — все это расширяет художественный диапазон романа.
Интеллектуализм этой книги особенно заметен по сравнению с ранними произведениями Б. Райман. Но она остается верна себе в пристрастии к яркой, врезающейся в память детали, в стремлении передать чувственное многообразие жизни, яркость и сочность ее красок, выразить всю полноту переживаний современного человека. В романе «Франциска Линкерханд» это кипение жизни, пульс стремительно развивающегося, движущегося вперед социалистического общества переданы так же точно и полнокровно, как и нюансы человеческой психологии, боль и ликование человеческого сердца. Мы ощущаем здесь ту же безудержную энергию, то же взволнованно-искреннее отношение к жизни.
Ни в одно свое произведение Б. Райман не вложила столько души, столько нравственных сил, сколько в последний роман. Ее книга согрета искренним теплом, ибо писательница безгранично верит в человека, строящего новую жизнь, в его творческие возможности, в его будущее. Именно эта вера и придает роману, лишенному «счастливого конца», жизнеутверждающий, оптимистический смысл.
И. Млечина