Страница 185 из 188
— Ничего, — ответил врач.
Она огляделась. Стандартная мебель. Засаленная плита. Грязные чашки в раковине. Стакан с медом. На окне занавеска.
Под окном, несколько выше плинтуса, стена была исцарапана, бледные голубые царапины, линии и параболы, похожие на неразборчивые буквы. Следы твоих ногтей, ты защищалась, от кого защищалась? Возле плиты Франциска упала, врач подхватил ее и снес вниз по лестнице.
Я пытаюсь вспомнить последующие три дня, лица, тени, произносимые шепотом слова… Моя комната: корабль с высокими бортами, я лежу на палубе, жарко, на море небольшая волна, и в то же время вижу все это со стороны, издали, сидя на лестнице, ведущей к морю, вниз, в море, и волны перекатываются через мои ноги, и я знаю пестрые флаги на мачте и бушприт корабля, изогнутый, как лебединая шея. Я перелистываю мою книгу сказок и ищу эту картинку: увы, в клочья разорваны флаги, ногтями растерзан корабль, обезображены лица, невредимой осталась лишь головка русалочки в венке из белой морской пены.
Они ничего не понимают… Темно. Они задернули шторы. Положили на мои веки тяжелые как свинец пфенниги. Необходимо раздвинуть шторы, распахнуть окна, кричать… Моя вина: я оставила ее одну, это моя вина. Иногда кто-то склоняется ко мне, перегнувшись через релинги, лицо, мокрое от пота или от слез. Я зову тебя, Бен! Это не твое лицо. Я звала тебя по имени, а ты не пришел.
На четвертый день к ней начало медленно возвращаться сознание. Не без сопротивления покидала она прочно и мягко обволакивающую ее стихию, в которой струился то светло-, то темно-зеленый свет и возникали воздушные пузыри, как маленькие белые шарики, брошенные усталой рукой.
У ее постели сидел Шафхойтлин. Фрау Борнеманн мыла пол. Шафхойтлин украдкой снял с руки траурную повязку и сунул ее в карман. Ее веки дрогнули; в мутных желтых глазах он прочел страх и недоверие. Он пытался шутить как добрый дядюшка, но это ему не удалось; он сказал деловито:
— У вас была высокая температура. Грипп. Вы долго спали.
Она повернулась лицом к стене.
— Я что-нибудь говорила?
Он колебался. Фрау Борнеманн делала ему знаки, выразительно шевеля всеми десятью пальцами и усиленно артикулируя губами.
— Раз… один раз вы сказали, что при каждом шаге вам казалось, что вы ступаете по острию ножа.
— И все?
— Все, — ответил он уверенно.
Стол пододвинули к ее постели. На столе, в маленьком черном кувшинчике, стояла орхидея, сочетание сиреневых, белых и фиолетовых брызг.
— Это принесли вам, — сообщала фрау Борнеманн.
— Без визитной карточки?
— Он приехал на мотоцикле и вынул орхидею из-под своей куртки.
— Выбросьте ее, — сказала Франциска.
— Но ведь она стоит не меньше пятнадцати марок…
Франциска раздавила орхидею рукой, почувствовала лопнувшую кожицу и мясистую мякоть, у нее сжалось горло, ее вырвало, Шафхойтлин поддержал ее и своим платком вытер ей рот.
Через неделю она приступила к работе. В приемной находилась незнакомая молодая женщина. Никто не упоминал имени Гертруды, щадя Франциску? Или по забывчивости? Девушка с кукольными ресницами исчезла, окончательно, исчезла, как будто никогда не существовала. Франциска сидела за своим столом и прислушивалась к бойкому стуку машинки. Если мне придется слышать это каждый день, каждый день с утра до вечера… Она привыкала к новому ритму машинки и к новому, более тихому голосу, которым новая секретарша говорила, обращаясь к господину главному архитектору.
Его кабинет тоже показался Франциске новым или чем-то изменившимся, покуда она не заметила, что чего-то здесь не хватает: маска черта больше не ухмылялась со шкафа. Шафхойтлин стоял перед своей картой, заложив руки за спину, и сухо сказал:
— Строительство городского центра отложено на неопределенное время.
Франциска опустилась на стул.
— Нет, это же моральное убийство. Вы не можете так поступить.
На миг его лицо утратило выражение вынужденного спокойствия, а голос — служебное равнодушие.
— Я, я, я, — сказал он, вспылив, — как вы думаете, не с большим ли удовольствием я бы сам занимался строительством именно так, как мы это себе представляли, работая долгими вечерами на протяжении многих месяцев? Думаете, мне не хотелось бы, как Ландауеру, прогуляться потом по моему городу, посетить театр, посидеть на террасах, посмотреть на людей и иметь возможность подумать: а ведь это дело твоих рук, для этого ты жил, и тебе стоило жить… Думаете, мне чужды ваши мечты — только потому, что я разучился их декларировать? Десятки раз я сидел здесь, как вы сидите теперь, и вынужден был пережить множество разочарований, и вы еще десятки раз будете так сидеть, и вы научитесь принимать удары без патетических криков… Займитесь своей работой. И пожалуйста, никаких дискуссий. Решение принято высокими инстанциями.
Она послушно пошла в свою комнату; она вела себя спокойно всю вторую половину дня. Один раз он видел ее стоящей перед белой моделью, она передвигала одно спиральное деревце, и, когда она подняла голову, он встретил твердый взгляд желтых глаз, он не поверил в ее спокойствие и покорность. Он ничего не сказал. Незаметно прикрыл дверь в свой кабинет, услышав, как она рядом диктует письма; бургомистру, районному и окружному руководству, письма бесполезные, Шафхойтлин это знал и заранее предвидел ответы — отсутствие у строительных организаций производственных мощностей, другие обязательства, более важные объекты, — знал еще до того, как, напечатанные на служебных бланках и должным образом оформленные, они поступили к его адъютанту.
Ей не известен объект более важный, писала Франциска в ответ на эти письма, чем тот, которого ждут сорок тысяч человек, ждут годами, — годами им обещают магазины и кинотеатры, обнадеживают радужной перспективой. Ответы становились более скупыми, их тон более резким. На просьбы лично ее выслушать отвечали отказом. Она стала назойливой. В старом городе она встретила бургомистра: он перешел на другую сторону улицы. Глиняное лицо барона Шульце из окружного руководства при встрече с ней принимало ледяное выражение: щука пробивалась через стаю мелких рыбешек и плыла дальше. Оставьте эти попытки, говорил Шафхойтлин, подождите, через два или три года… Она затопала ногами. Нет, сегодня.