Франциска Линкерханд

— Он вечно мерзнет и вечно чувствует себя усталым, — Шафхойтлин обернулся и посмотрел на меня. У меня перехватило дыхание, я видела Вильгельма, каким он был вчера, пепельно-бледным, волосы на лбу растрепаны… — Он постоянно засыпает, вы понимаете? Он спит. — И Шафхойтлин пристально посмотрел на меня, нет, он этого не понимал, и его полная неосведомленность ранила меня, я думала, мой брат болен, я потеряла любимого, я в ссылке, я отправила себя в ссылку в этот маленький городок, в этот убогий барак, работаю как сумасшедшая, жалкая кропотливая работа, а все они просто ничего не понимают, и все дергают меня: Гертруда, Борнеманны и Шафхойтлин, каждый по-своему, — и внезапно у меня возникло злобное желание отомстить, оскорбить другого, и в то же время я хотела, чтобы мне все стало безразлично, и ты, и моя жизнь здесь; при этом я ощущала, что оба эти желания мизерны и недостойны и мизерно то, что я себя жалею по той причине, что жизнь обошлась со мной не так, как я ожидала, не любезно и не великодушно, я почувствовала себя несчастной и все-таки засмеялась, показала на маску черта и спросила:

— Для чего эта страшная рожа?

— Отпугивать, — сказал Шафхойтлин, — демонов и злых духов. Древний обычай в этих местах. Канун Нового года, пасха, день солнцестояния, кое-где успение богородицы — никогда не упускается удобный повод для того, чтобы попраздновать, устроить процессию, не говоря уж о карнавале.

В Уленхорсте, рассказывал он, как и во многих близлежащих деревнях, живут в основном католики, карнавалы их весьма примечательны, три дня никто не работает, три дня все танцуют; он рассказывал о пасхальных обрядах, хоругвях, о песнопениях молодых парней верхом на конях (помнишь, Бен, в деревушке В.: расшитый шелк, тяжеловесные корни, Gloria, верховая езда вокруг церкви, в которой я однажды… перед которой мы обнаружили плиту

Иисус взывает к тебе

и объявление викария, предостерегающее прихожан от посещения известного английского фильма, где как нечто само собой разумеющееся показаны добрачные связи, и тем более от просмотра одного советского фильма о физиках, и действительно, в зале кинотеатра мы сидели одни-одинешеньки… и о забастовке, которую устроила вся деревня во время уборки урожая, потому что бургомистр — конечно, в этих местах чужой, партиец, ясно, замаскированный дьявол — через всю сельскую улицу повесил полотнище: «И без бога, и без бога соберем мы урожай». Забастовка, крестьянский бунт, в день поминовения мы видели, как они шли в свою церквушку, женщины в черных шерстяных платьях, мужчины в тяжелых, пахнущих сундуком костюмах.

— И они танцуют в таких вот масках? Наденьте ее. Пожалуйста.

Шафхойтлин колебался.

— Хоть один разок, — сказала я ласково.

Он снял маску со шкафа, сдул пыль с рогов и клыков, надел ее на голову, а я сказала:

— А теперь танец. Просто несколько шагов. Пожалуйста, Хорст. — И он начал кружиться, притопывая ногой, человек в приличном костюме, при галстуке, с головой чудовища, пестро-зеленой, красной, черной, безглазой, клыкастой, я смотрела на этот странный танец и теперь знала то, что мне следовало знать о себе, и мне хотелось, чтобы я могла сорвать с него маску и вновь обрести его лицо, но я боялась, что это будет уже не то лицо, какое было несколько минут назад, и я не могла больше это вынести, у меня шумело в голове, дрожали руки; сказала я что-нибудь, закричала? Он остановился и снял маску: дурацкая картонная, грубо размалеванная штука: он вытер пот со лба и спросил:

— Я вас напугал?

— Простите меня, — пробормотала Франциска, Шафхойтлин повернулся к карте и немного погодя сказал:

— Вы больны, я отвезу вас домой. — Он открыл шкаф, в кабинете было тесно, они стояли близко друг к другу, увидели себя в зеркале, и Франциска потупилась.

Два дня она с трудом тащилась на работу, ее лихорадило, все воскресенье проспала и в понедельник утром пришла с опозданием. Перед домом стояла машина Язваука. Шафхойтлин шел ей навстречу.

— Десять минут назад нам позвонили. Гертруда… с ней несчастье. — Он взял ее под руку и повел к машине. Она наклонилась к переднему сиденью и повернула руку так, чтобы он видел шрам на запястье. — Она знала как… вот сюда… Шилом, говорила она.

— Газ, — сказал Шафхойтлин.

Перед домом стояла санитарная машина; дверцы ужа были закрыты. Несколько девушек собрались на тротуара, они становились на цыпочки, стараясь поверх матового стекла заглянуть в машину. Врач «Скорой помощи» говорил с комендантом. Это был высокий человек, волосы на его маленькой голове смахивали на птичий пух. Шафхойтлин вышел, и Франциска последовала за ним, не обращая внимания на просьбы Язваука, который остался сидеть за рулем, и отворачиваясь от красного креста.

— По меньшей мере восемь часов, — сказал комендант. — Сегодня утром… девушки разъехались по домам. Мы ее обнаружили только сегодня утром. И всегда-то в воскресенья, — мрачно добавил он.

Франциска спросила холодным, почти ледяным голосом:

— Соответствует ли это также вашим наблюдениям, доктор?

— Франциска! — сказал Шафхойтлин.

У молодого врача был усталый вид. Она повторила свой вопрос, врач взглянул на нее, прошу, сказал он, и они вошли в подъезд, он облокотился о перила и закурил.

— Простите, — сказал он и подал пачку сигарет Франциске. — На работе уже двадцать часов… вы были с ней дружны?

— Меня интересует статистика самоубийств среди живущих в новых домах.

— Вы знаете, что я не могу сообщить вам никаких данных.

— Ясно. Не получу их ни от кого. Никаких точных сведений. — Она вдохнула дым и так сильно закашлялась, что у нее на глазах выступили слезы. Потом присела на ступеньку. Врач растоптал ногой окурок.

— Вам, безусловно, приходилось над этим задумываться, — сказала она. — Вероятно, вы знакомились с письмами, какими-либо намеками… если у вас было на это время…

Он кивнул, внимательно вглядываясь в ее неестественно блестящие глаза.

— Мерили вы сегодня температуру?

— Я чувствую себя великолепно, — сказала Франциска.

— Мужчины, подобные вам, прославили Пруссию, — сказал врач. Она встала, крепко держась за перила.

— Вы могли бы подняться со мной наверх? — И пошла по лестнице, он следовал за ней, двумя ступеньками ниже. Окна на кухне были распахнуты настежь. В передней и на кухне еще чувствовался легкий запах газа. Кухонная табуретка валялась на полу, Франциска нагнулась и поставила ее на место, к столу. Тем же прежним ледяным тоном она спросила. — Письмо? Какая-нибудь записка?